Чтение онлайн

– Да.

– А где тогда находится что-то еще?

– Оно тоже все находится в этом месте.

– В том же самом?

– Да.

– Расплющенное в лепешку? – Ридкулли начал выказывать определенные признаки – если бы он был вулканом, живущие на его склонах аборигены уже приглядывали бы подходящую девственницу.

– Ха-ха, в сущности, вы можете сказать, что оно было раздуто до невозможности, – сказал Прудер, который постоянно нарывался. – И вот почему: пока не возникла вселенная, пространство отсутствовало, поэтому все, что угодно существовало повсюду.

– То же самое «повсюду», что и прямо сейчас?

– Да.

– Отлично. Продолжайте.

– Риктор говорит, что в начале был звук. Один великий сложный аккорд. Величайший, сложнейший аккорд из когда-либо звучавших. Звук столь полный, что вы не сможете сыграть его в этой вселенной, все равно как не сможете взломать ящик ломом, который в нем заперт. Величайший аккорд, который… как бы… сыграл все, что существует. Начал всю эту музыку, если угодно.

– Что-то вроде та-даххх? – спросил Ридкулли.

– Полагаю, да.

– Я всегда думал, что вселенная возникла вот так: какой-то бог оторвал другому богу свадебные причиндалы и сотворил ее из них, – сказал Ридкулли. – Это было для меня совершенно очевидно. Я хочу сказать, что такое можно хотя бы представить.

– Ну-у…

– А теперь вы мне говорите, что кто-то дунул в здоровенный гудок – и вот они мы!

– Не уверен насчет кого-то, – заметил Прудер.

– Зато я уверен, что шум не может произвести себя сам, – сказал Ридкулли.

Он немного смягчился и хлопнул Прудера по спине.

– Все это нуждается в доработках, парень, – сказал он. – Старый Риктор был слегка… больной, вы понимаете. Думал, что все на свете можно перевести в цифры.

– Представьте себе, – сказал Прудер. – Все во вселенной имеет свой собственный ритм. Ночь и день, свет и тьма, жизнь и смерть…

– Куриный бульон и гренки, – подхватил Ридкулли. – Не всякая метафора точно отражает проблему.

Раздался стук в дверь. Вошел Ужасный Тец с корзиной, следом за ним – миссис Панариция, домоуправительница. У Ридкулли отвалилась челюсть.

Миссис Панариция присела в реверансе:

– Дебрее утре, вауша милесть, – сказала она. Хвостик у нее на затылке попрыгнул. Зашуршали накрахмаленные нижние юбки.

Ридкулли опять открыл рот, но все, что он смог выдавить, было:

– Что вы сделали со своими…

– Извините, миссис Панариция, – быстро сказал Прудер. – Но накрывали ли вы сегодня к завтраку для кого-нибудь из преподавателей?

– Это верно, мистер Стиббенс, – ответила она. Ее необъятный бюст вздымался под свитером. – Ни один из джентльменов не спустился вниз. Я отпраувила им керзинки.

Взгляд Ридкулли продолжал ползти вниз. До этого момента он и не подозревал, что у миссис Панариции есть ноги. Конечно, теоретически женщине нужно что-то, чтобы двигаться, но… ну… Но сейчас он видел две толстые коленки, выглядывающие из нагромождения юбок. Чуть ниже начинались белые носки.

– Ваши волосы… – хрипло проговорил Ридкулли.

– Чтеу-тоу не так? – спросила миссис Панариция.

– Все в порядке, все в порядке, – сказал Прудер. – Большое вам спасибо.

Дверь за ней закрылась.

– Она прищелкивала пальцами, когда уходила, – заметил Прудер. – Точно, как вы рассказывали.

– Это не единственная вещь, которая прищелкивала, – ответил Ридкулли, все еще содрогаясь. – Ты видел ее обувь?

– Наверное, мои глаза от испуга закрылись. Если это живое, – сказал Прудер, – то оно очень, очень заразное.

Следующая сцена имела место в каретном сарая Грохтова отца, но она была частью спектакля, разыгрывающегося повсюду в городе.

Грохт не был от рождения Грохтом. Он был сыном богатого поставщика фуража и презирал отца за то, что тот был трупом от шеи и выше, зацикленным на материальном, лишенным воображения и еще за то, что отец выдавал ему на расходы три несчастных доллара в неделю.

Отец оставил лошадей в сарае. Сейчас они обе предпринимали небезуспешные попытки втиснутся в один угол и наделать в стене дырок.

– Сдается мне, в этот раз почти получилось, – говорил Грохт, в то время как сенная пыль сыпалась с кровли, а древоточцы улепетывали во все стороны в поисках нового жилища.

– Не, я тебе скажу – не тот звук, который мы слышали в «Барабане», – критически возразил Джимбо. – Этот немного похожий на тот, но не тот.

Джимбо был лучшим другом Грохта и желал быть одним из людей.

– Для начала это неплохо, – сказал Грохт. – Так что ты и Простак, вы оба берете гитары. А ты, Подонок, ты… можешь играть на барабанах.

– Не знаю как, – сказал Подонок. Его действительно так и звали.

– Никто не знает, как играть на барабанах, – терпеливо объяснил Грохт. – Тут нечего знать. Просто берешь и колотишь по ним палочками.

– Ага. А если я типа промахнусь?

– Сядешь поближе. Ну, так, – сказал Грохт, снова садясь. – Теперь… Важная вещь, на самом деле важная – как мы будем называться?

Клифф огляделся по сторонам.

– Ну что же, мы осмотрели каждый дом и будь я проклят, если я увидел где-нибудь имя «Достабль», – пророкотал он.

Бадди кивнул. Большую часть площади Сатор занимал фасад Университета, но оставалось немного места для других зданий. Таких, у которых на дверях обязательно найдется дюжина медных табличек. Они наводили на мысль, что даже простое вытирание ног о коврик может дорого вам обойтись.

– Привет, парни.

Достабль сиял улыбкой над лотком, наполненным предположительно сосисками и булочками. Помимо лотка у него была и пара пакетов.

– Мы извиняемся за опоздание, – сказал Глод. – Но мы все равно не могли найти твой офис.

Достабль широко развел руки.

– Вот он, мой офис! – воскликнул он с жаром. – Площадь Сатор! Тысячи квадратных футов пространства! Великолепные коммуникации! Торговые потоки! Посмотрите-ка на это, – добавил он, поднимая один из пакетов и открывая его.

– Хочу убедиться в размерах.

Они были черными и сшитыми из дешевого хлопка. Одна из них была размера ХХХХ.

– Одежки со словами? – спросил Бадди.