Чтение онлайн

Само же это Совещание, которое тот же А. С. Стыкалин пытается представить как некую попытку реинкарнации Коминформа или даже Коминтерна, в реальности положило начало новой форме совместной работы всех просоветских политических структур. Для участия в нем прибыли лидеры и делегации 64 коммунистических и рабочих партий со всех уголков мира, в том числе признанные вожди крупнейших европейских компартий Италии, Франции и Испании Пальмиро Тольятти, Морис Торез и Долорес Ибаррури. Однако даже среди этих титанов самой яркой фигурой был, безусловно, председатель Компартии Китая Мао Цзэдун, для которого это был уже второй, но, как оказалось, и последний визит в советскую столицу. На удивление все выступления, как и довольно острая дискуссия, разгоревшаяся в Кремле, никак не освещались в советской партийной печати. Только после окончания работы Совещания в центральных партийных органах были опубликованы два документа, ставшие плодом совместной работы сотрудников аппаратов Ю. В. Андропова и Б. Н. Пономарева: «Декларация совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран» и «Манифест мира». В первом итоговом документе всецело одобрялись все решения XX съезда КПСС, говорилось об общих закономерностях процесса вызревания пролетарской революции как непременного условия крушения капитализма, хотя тут же подтверждался обновленный тезис о многообразии форм движения к социализму; громогласно говорилось о творческом развитии идей «марксизма-ленинизма», и одновременно громились «оппортунизм», «ревизионизм» и «догматизм» как крайне опасные и недопустимые явления во всем рабочем и коммунистическом движении. Во втором же документе участники этого Совещания, прямо указав на очевидный рост крайне агрессивной политики ведущих империалистических держав во главе с США, призвали все миролюбивые страны и народы к бдительности и «к самым активным и консолидированным действиям против поджигателей войны».

Вместе с тем было доподлинно известно, что на этом Совещании председатель Мао, поддержанный лидерами ряда иных компартий, прежде всего КНДР, Албании и Индонезии Ким Ир Сеном, Энвером Ходжей и Дипой Айдитом, довольно открыто критиковал хрущевский «ревизионизм» и призывал лидеров всех компартий мира не бояться «третьей мировой войны», которая навсегда покончит с империализмом в планетарном масштабе. Однако Н. С. Хрущеву все же удалось протащить в итоговые документы все советские тезисы, а китайцы, желая сохранить миф о единстве всего социалистического лагеря и мирового коммунистического и рабочего движения, согласились подписать заключительную Декларацию, со многими пунктами которой они были не согласны в принципе, особенно что касалось критики «сталинского культа». При этом в последние годы стало известно, что еще весной 1956 года, по горячим следам XX съезда, председатель Мао стал произносить пока «закрытые», исключительно для китайских партработников речи, резко критиковавшие новый курс советского руководства. Более того, тогда же премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай в беседе с Б. Н. Пономаревым, посетившим Пекин по линии ЦК, заявил ему, что «так со Сталиным было нельзя», тем более без «консультаций с председателем Мао», ибо теперь придется всем показывать, что он «корректирует свою идеологию вслед за Москвой», а это означает, что «равноправия двух партий нет» [544] .

Тем временем уже в начале 1958 года в Китае начался пресловутый «большой скачок», который в устах большинства доморощенных и иноземных либералов якобы копировал довоенный сталинский курс, что, конечно, было не так. Тем не менее советское политическое руководство, прежде всего сам Н. С. Хрущев и А. И. Микоян, крайне скептически и с немалым опасением отнеслось к этому новому политико-экономическому курсу пекинского руководства, резонно опасаясь, что он неизбежно приведет страну к экономической нестабильности, массовым репрессиям и осложнению общей ситуации в Дальневосточном регионе. Тем более что именно тогда, весной 1958 года, крайне обострились отношения КНР с гоминьдановским Тайванем, что реально угрожало появлением очередного и крайне опасного очага международной напряженности. Хотя формально, сугубо на словах, не желая идти на открытый конфликт с Пекином, в конце января 1959 года в своем докладе на XXI съезде КПСС Н. С. Хрущев публично поддержал китайское руководство. Во-первых, он заявил, что новая политика «большого скачка», ставившая своей целью в течение «ближайших 15 лет превзойти Англию по объему промышленного производства», будет решена «в значительно более короткие сроки». И, во-вторых, упомянув о «многих своеобразных формах строительства китайского социализма», он особо подчеркнул, что «у нас нет и не может быть никаких разногласий» с КПК, так как «классовый подход и классовое понимание у обеих партий едины» и все китайские руководители «твердо стоят на классовых, марксистско-ленинских позициях» [545] .

Между тем в условиях нового Ближневосточного кризиса, вспыхнувшего летом 1958 года, Н. С. Хрущев в сопровождении министра обороны маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, и. о. министра иностранных дел В. В. Кузнецова, секретаря ЦК В. Н. Пономарева, а также своего нового помощника по международным делам О. А. Трояновского совершил незапланированный рабочий визит в Пекин, где провел ряд закрытых встреч с высшим руководством КНР. В этих переговорах, прошедших 31 июля — 3 августа 1958 года, приняли участие сам председатель ЦК КПК Мао Цзэдун, премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай, министр обороны КНР маршал Пэн Дэхуай, министр иностранных дел КНР Чень И и секретарь ЦК по международным делам Ван Цзясян [546] . На тот момент Н. С. Хрущева крайне беспокоило нарастание его разногласий с Мао Цзэдуном, в том числе по международной повестке, поэтому он решил использовать эту поездку для того, чтобы одним махом преодолеть их. Однако председатель Мао большую часть времени посвятил долгим рассуждениям о возможностях и перспективах открытого военного столкновения с империалистами и говорил о том, что не следует бояться такого столкновения, поскольку Москва и Пекин могут выставить куда больше полнокровных дивизий, чем Вашингтон и его союзники по НАТО. Более того, Мао Цзэдун в целом крайне скептически оценивал способность Вашингтона вести глобальную атомную войну, презрительно называя США «бумажным тигром».

При этом он позволил себе покритиковать даже самого И. В. Сталина за «неумелое ведение войны» с А. Гитлером, которого можно и нужно было взять измором, умело используя огромные пространства и численность населения страны. Конечно, сам Н. С. Хрущев с этим согласиться никак не мог и, излагая свои контраргументы и явно сумбурные мысли, «быстро выходил из себя и горячился, чем доставлял «великому кормчему» истинное наслаждение». Однако самым неожиданным для Н. С. Хрущева было то, что именно на этих переговорах Мао Цзэдун впервые и довольно жестко поставил вопрос о существенном увеличении советской финансовой и технической помощи в создании китайского ракетно-ядерного оружия. Но советский лидер, не имея на сей счет никаких конкретных решений Президиума ЦК и Совета Обороны СССР, вынужденно уклонился от любых, даже самых расплывчатых обещаний, но твердо заверил китайских товарищей, что Москва «никогда не бросит их в беде». В конечном счете по итогам прошедших переговоров 4 августа 1958 года газета «Правда» опубликовала лишь короткое «Коммюнике о встрече Н. С. Хрущева и Мао Цзэдуна», где было предельно сухо сказано о том, что в результате «всестороннего обмена мнениями по ряду важнейших вопросов, встающих перед обеими сторонами в связи с современной международной обстановкой», лидерами двух стран была достигнута «полная договоренность… относительно мероприятий, которые должны быть предприняты для борьбы против агрессии и для сохранения мира».

Кстати, вскоре стала очевидна сама подоплека этого совместного Коммюнике, поскольку 23 августа 1958 года началось открытое вооруженное противостояние Пекина и Тайбэя в Тайваньском проливе, неподалеку от которого дислоцировался 7-й (Тихоокеанский) флот США, который был уже приведён в повышенную боевую готовность и куда был срочно направлен один из авианосцев проекта «Эссекс» из состава 6-го (Средиземноморского) флота США. В этой ситуации для согласования совместных действий в Пекин инкогнито вылетел министр иностранных дел СССР А. А. Громыко. Во время его личной встречи с председателем Мао была достигнута договоренность о том, что никаких уступок американцам делать не следует и надо действовать по принципу «острие против острия». В результате 6 сентября Чжоу Эньлай публично заявил о том, что «никакая военная провокация США не запугает китайский народ», а лишь «укрепит его решимость еще упорнее бороться до конца против американских агрессоров». А уже 7 сентября в своем послании президенту Д. Эйзенхауэру Н. С. Хрущев предупредил его, что нападение на КНР будет означать и нападение на Советский Союз.

Между тем в марте 1959 года, после начала антикитайского восстания в Тибете и бегства Далай-ламы XIV в Индию, очень серьезно обострились отношения между Пекином и Дели. Председатель Мао, особо не стесняясь в выражениях, стал на все лады поносить «коллегу» Дж. Неру. А в самом конце августа 1959 года дело дошло до открытого военного столкновения индийских и китайских войск на границе в Гималаях. Н. С. Хрущев, узнав об этом, буквально пришел в бешенство [547] , но ничего конкретного сделать не мог. Было лишь опубликовано короткое заявление ТАСС с выражением озабоченности по поводу инцидента и уверенности в том, что правительства КНР и Индии «не допустят, чтобы на этом инциденте грели руки те силы, которые хотят не смягчения международной обстановки, а ее обострения», и что правительства обоих государств «урегулируют возникшее недоразумение».

Однако, как и следовало ожидать, данное заявление ТАСС не устроило ни одну из конфликтующих сторон. Дж. Неру посчитал, что Москва просто не желает «нажать на своего союзника», а Пекин и вовсе разобиделся, расценив этот шаг Москвы как политику «приспособленчества и уступок», которая может лишь способствовать «неистовству Неру» [548] . В связи с этим обстоятельством в советском руководстве решили вновь использовать новый визит партийно-правительственной делегации на празднование десятилетия КНР для того, чтобы обсудить все эти злободневные вопросы. Он начался 30 сентября 1959 года с прилета Н. С. Хрущева в Пекинский аэропорт, где его лично встретили председатель ЦК КПК Мао Цзэдун и новый председатель КНР Лю Шаоци. Хотя, в отличие от последнего визита, новая встреча лидеров двух стран прошла достаточно сухо, без привычных объятий и лобзаний. Тем более что, едва спустившись с трапа самолета, Н. С. Хрущев сразу заявил о том, что его двухнедельная поездка в США, которая закончилась буквально три дня назад, и состоявшиеся там беседы с Д. Эйзенхауэром, Р. Никсоном и американскими сенаторами, были не только полезны, но и продуктивны, что, бесспорно, должно привести к улучшению советско-американских отношений, а значит, и к реальному ослаблению всей международной напряженности. Понятно, что подобные «перлы» из уст самого Первого секретаря ЦК КПСС были для Мао Цзэдуна и других китайских лидеров недопустимым откровением, что не могло не отразиться на ходе самого визита. Китайские товарищи даже не пытались скрыть своего откровенного недовольства визитом Н. С. Хрущева в Вашингтон и всеми его попытками начать какую-то «политику разрядки с американскими империалистами», неизбежная война с которыми все больше и больше будоражила воспаленное сознание самого Мао.

Как известно, на следующий день перед торжественным военным парадом и грандиозной демонстрацией китайских трудящихся, состоялась «сердечная беседа» Мао Цзэдуна и Н. С. Хрущева в правительственной резиденции Чжуннаньхай. В ходе этой встречи глава советской делегации стал вещать не только о важности «великой дружбы» и сотрудничества между СССР и КНР, но и об ответственности двух держав за обеспечение мира и предотвращение угрозы начала ядерной войны. Его визави, согласившись с наличием подобной угрозы, все же заметил, что именно поэтому Китаю и нужно иметь свое ядерное оружие, которого у него до сих пор нет. Далее разговор зашел о культе личности И. В. Сталина, и Мао сразу же заявил, что решения XX съезда по этому вопросу были не обоснованы в полной мере, поскольку И. В. Сталин был признанным лидером мирового революционного движения, в том числе китайского, и ввиду этого непреложного факта такие важные проблемы следует решать не в одностороннем порядке, а совместно. В ответ Н. С. Хрущев стал горячиться и всячески оправдываться, однако Мао, войдя в раж, продолжал с еще большим напором гнуть свою линию и назвал осуждение И. В. Сталина «поспешным и субъективным», совершенно справедливо указав на то, что эта кампания «крайне осложнила обстановку в мировом коммунистическом движении и затруднила отношения между двумя партиями» [549] .

На следующий день состоялась еще одна встреча двух делегаций, где обмен взаимными, причем довольно грубыми упреками только усилился. Так, Н. С. Хрущев, все еще находившийся в эйфории от своего «триумфального визита» в Вашингтон, пытался доказать китайским товарищам, что их «игра мускулами» только на руку реакционным силам в Вашингтоне, которые сознательно «вгоняют весь мир в колею холодной войны». А министр иностранных дел КНР Чень И упрекнул московских визитеров в том, что их линия в отношении агента империалистов Дж. Неру является «недопустимой и приспособленческой». Этот пассаж из уст «какого-то министра» настолько взбесил Н. С. Хрущева, что он лично дал «китайскому гладиатору самую решительную отповедь» [550] .

Утром 4 октября 1959 года советская партийно-правительственная делегация, в состав которой, помимо самого Н. С. Хрущева, входили М. А. Суслов, О. В. Куусинен, Е. А. Фурцева, А. А. Громыко и Ю. В. Андропов, покинула Пекин. Причем на сей раз ее проводы в столичном аэропорту были еще более холодными, чем встреча. Мао Цзэдун и Н. С. Хрущев сухо пожали руки и расстались без каких-либо напутственных слов. А уже 15 октября Президиум ЦК, заслушав хрущевскую информацию о визите в Пекин, признал необходимым, чтобы он более подробно изложил все это на ближайшем Пленуме ЦК. Первоначально все необходимые материалы для доклада было поручено подготовить всем членам делегации, однако накануне его открытия, 14 декабря, доклад о поездке перепоручили сделать только одному М. А. Суслову [551] . Этот довольно пространный доклад, произнесенный им 26 декабря 1959 года, в последний день работы Пленума, как ни странно, в целом носил примиренческий характер. Несмотря на критику политики «большого скачка», идей развития «малой металлургии» и создания «народных коммун», а также «элементов зазнайства и нервозности» во внешней политике, М. А. Суслов тем не менее заявил о том, что все-таки «необходимо охранять и оберегать советско-китайскую дружбу» и «не дать возможности врагам вбить клин в отношения между Китаем и Советским Союзом» [552] . Но сберечь и сохранить эту дружбу так и не удалось.