Чтение онлайн

Между тем в августе 1955 года во время неофициальной беседы с С. Мацумото Я. А. Малик неожиданно заявил, что в случае подписания мирного договора Москва могла бы передать Японии остров Шикотан и архипелаг Хабомаи. Как выяснилось позже на июльском Пленуме ЦК, Н. С. Хрущев не только грубо отругал Я. А. Малика за отсутствие прогресса на переговорах в Лондоне, но и лично озвучил ему эту идею, с которой он выступил несколько раньше, во время своей беседы с японскими промышленниками в Москве. Однако, как и следовало ожидать, японцы отклонили это предложение, подтвердив свою прежнюю позицию о возврате всех Курильских островов и Южного Сахалина. Не последнюю роль в этом сыграло и крайне жесткое давление Дж. Даллеса на М. Сигэмицу там же, в Лондоне, куда он лично прилетел для ведения переговоров по Суэцкому кризису с ключевыми членами британского кабинета. Также безрезультатно окончился второй раунд переговоров, состоявшийся уже Москве в июле 1956 года, которые теперь провел сам министр иностранных дел М. Сигэмицу.

К тому времени в самом Токио резко пошатнулись и позиции И. Хатоямы, так как его противникам во главе с бывшим премьер-министром Сигэру Иосидой удалось заблокировать вопрос о подписании мирного договора с Москвой. Но тем не менее, будучи уже тяжелобольным, он отказался уйти в отставку и заявил, что покинет пост премьера только после выполнения предвыборного обещания о нормализации отношений с Москвой. К тому времени у него на руках уже был готовый проект советско-японского соглашения, в работе над которым вместе с ним участвовали глава советской миссии в Токио С. Л. Тихвинский и два его активных сторонника — министр земледелия и лесоводства Итиро Коно и зам. министра иностранных дел Тацуносукэ Такасаки [533] .

Осенью 1956 года премьер И. Хатояма вылетел с официальным визитом в Москву, где прошли его переговоры с официальной партийно-правительственной делегацией, в состав которой вошли три члена Президиума ЦК: Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин и А. И. Микоян, — а также первый и «рядовой» заместители министра иностранных дел СССР А. А. Громыко и Н. Т. Федоренко. Хотя в реальности к этим переговорам были подключены и другие лица, в том числе министр иностранных дел Д. Т. Шепилов, который вел тяжелые переговоры со своим коллегой М. Сигэмицу. По итогам двух раундов переговоров 19 октября 1956 года была заключена Московская декларация, под текстом которой красовались подписи председателя Совета Министров СССР Н. А. Булганина, министра иностранных дел СССР Д. Т. Шепилова, премьер-министра Японии И. Хатоямы, министра земледелия и лесоводства И. Коно и члена Палаты представителей парламента С. Мацумото [534] . В соответствии с этой Декларацией состояние войны между странами было прекращено и восстановлены нормальные дипломатические отношения. При этом Советский Союз отказался от всех японских репараций, согласился поддержать Токио в вопросе о принятии Японии в члены ООН, а также продолжить переговоры о заключении мирного договора. При этом в пункте 9 этой Декларации было прямо указано, что «Советский Союз…, учитывая интересы японского государства, соглашается на передачу ему островов Хабомаи и острова Сикотан», но только при условии, что «фактическая передача этих островов будет произведена после заключения мирного договора».

12 декабря 1956 года, сразу после обмена ратификационными грамотами, в Токио официально заработало советское посольство, которое временно возглавил Сергей Леонидович Тихвинский. Но в предпоследний день уходящего года его неожиданно сменил Иван Федорович Тевосян, бывший тогда одним из самых жестких критиков промышленной политики Н. С. Хрущева. Конечно, для него поспешный отъезд в Токио стал неприкрытой политической ссылкой, но японцам очень льстило, что к ним приехал не рядовой дипломат, а легендарный «сталинский нарком», крупный государственный деятель, много лет бывший заместителем главы Совета Министров СССР. Чуть позже, в феврале 1957 года, в Москву прибыл и японский посол Суэмицу Кадоваки, занимавший пост заместителя министра иностранных дел. К сожалению, в должности посла И. Ф. Тевосян проработал чуть более года, поскольку заболел там раком и скончался в конце марта 1958 года. Причем, по свидетельству известного кремлевского эскулапа академика А. Л. Мясникова и В. И. Тевосяна (сына И. Ф. Тевосяна), уход из жизни этого выдающегося партийно-государственного деятеля был связан именно с данной ссылкой [535] . Новым советским послом был назначен кадровый дипломат и китаист, заместитель министра иностранных дел Николай Трофимович Федоренко. А в июле того же 1958 года в работе VII съезда Коммунистической партии Японии впервые приняла участие советская партийная делегация в составе члена ЦК КПСС академика М. Б. Митина, главного редактора «Правды» П. А. Сатюкова и сотрудника Международного отдела ЦК В. В. Ковыженко.

Долгое время советское руководство наивно надеялось на то, что в силу очень сильных антиамериканских настроений части японской политической элиты после истечения срока действия договора «О безопасности» с Вашингтоном Токио войдет в число нейтральных государств, что наконец-то создаст надежную правовую базу для заключения мирного договора двух стран. Однако в январе 1960 года японское правительство военного преступника Нобусукэ Киси, которого сами американцы с дальним прицелом «отмазали» от Токийского процесса, заключило с Вашингтоном новый «Договор о взаимном сотрудничестве и гарантиях безопасности между США и Японией», который продлил неравноправный военный союз двух держав еще на 10 лет.

В этой связи 27 января, 24 февраля и 22 апреля 1960 года Москва направила в Токио целых три «Памятные записки» [536] , где известила японскую сторону, что подписание очередного договора с США «находится в противоречии с Совместной советско-японской декларацией», и в этой ситуации прежнее обещание «советского правительства о передаче Японии островов Хабомаи и Шикотана» выполнить, увы, невозможно. Более того, неуклюжая попытка японского правительства представить дело таким образом, что в «Совместной декларации стороны якобы договорились» в дальнейшем продолжить «обсуждение территориального вопроса, не соответствует действительности». Советское правительство со всей решимостью «отклоняет такое утверждение», так как подобной договоренности в действительности не было и не могло быть в принципе, ибо «совершенно надуманный территориальный вопрос между СССР и Японией» решен и «закреплен соответствующими международными соглашениями».

Между тем радость поборников прочного военного союза с США была недолгой. Как вспоминал известный советский японовед И. А. Латышев, работавший тогда в Японии спецкором «Правды», «насилия, учиненные в парламенте над депутатами оппозиции», которые выступали против договора «О безопасности», вызвали «бурю протестов в стране» [537] . Еще в конце января 1960 года в Токио начались массовые антиправительственные митинги и демонстрации, самая крупная из которых в 100 тыс. человек прошла у резиденции премьер-министра Н. Киси. С этого момента в стране наступил небывалый по остроте политический кризис, который полностью парализовал работу парламента, заседания которого стали бойкотировать социал-демократы, социалисты и коммунисты, настаивая на отказе от ратификации договора, который должен был произойти до 19 июня 1960 года — даты официального визита Д. Эйзенхауэра в японскую столицу. По замыслу организаторов визита, его приезд должен был «венчать новую эру» в отношениях двух стран, поэтому Вашингтон стал буквально «выкручивать руки» японскому премьеру. Накануне этого визита в Токио прилетал личный представитель президента, его пресс-секретарь Джеймс Хегерти с заданием выяснить, все ли готово к приезду заокеанского гостя. Однако этот визит вылился в известный «инцидент», в ходе которого его самого, а также американского посла Дугласа Макартура пришлось срочно эвакуировать на военном вертолете прямо из аэропорта Ханэда, где их машину не просто заблокировали, но и разгромили [538] . В результате президент Д. Эйзенхауэр, 15 июня уже прибывший на остров Окинаву для перелета в Токио, отменил свой визит, а премьер Н. Киси, с огромным трудом протащивший ратификацию договора через парламент, уже 23 июня ушел в отставку.

После этих событий советско-японские отношения, казалось бы, сошли на нет. Но временами казалось, что какая-то подвижка все же будет, особенно в сфере торгово-экономического и научно-технического сотрудничества, прежде всего в Сибири и на Дальнем Востоке. Именно с этой целью в августе 1961 года на открытие Токийской торгово-промышленной выставки прибыла советская партийно-правительственная делегация во главе с первым заместителем председателя Совета Министров СССР А. И. Микояном. В том же токийском аэропорту Ханэда ему была устроена просто грандиозная встреча, в которой приняли участие не только лидеры оппозиционных сил, в том числе председатели ЦК Социалистической и Коммунистической партий Каваками Дзётаро и Носака Сандзо, но и представители консервативных кругов, включая министра иностранных дел Косака Дзэнтаро и министра промышленности и торговли Сато Эйсаку. Такие же теплые и торжественные встречи прошли в Киото и Осаке, где А. И. Микоян встретился с одним из богатейших бизнесменов страны, с главой компании «Нэшнл» Мацуситой Коносукэ. Кроме того, в Токио, в советском посольстве, прошли переговоры А. И. Микояна с видными членами ЦК КПЯ Носакой Сандзо, Миямото Кэндзи, Сигой Есио, Хакамадой Сатоми и Касугой Сёити [539] . Забегая вперед, скажем, что в мае 1964 года А. И. Микоян вторично посетил Японию, но уже во главе парламентской делегации как председатель Президиума Верховного Совета СССР.

Между тем в том же 1964 году резко обострились межпартийные отношения в КПЯ. Как утверждают ряд авторов, «твердолобые руководители ЦК КПСС, будучи озабочены лишь тем, как бы сохранить КПЯ в орбите своего влияния и не позволить японским коммунистам примкнуть к КПК, прилагали все силы, чтобы «вразумить» ее лидеров, рассеять их мнимые заблуждения и убедить их в своем дружелюбии и правильности курса КПСС». Но идти в тот момент на сближение и дружбу с КПСС лидеры КПЯ в лице Миямото Кэндзи и Хакамада Сатоми упорно не хотели, так как это противоречило бы их внутриполитическим расчетам [540] . В результате в самой Москве было принято решение идти на создание новой параллельной Компартии, поскольку «старая» стала явно «крениться в сторону враждебного Пекина, обвиняя КПСС в ревизионистских грехах». В аппарате Международного отдела ЦК, которым без малого 10 лет руководил академик Б. Н. Пономарев, эту работу курировали новый зав. японским сектором доктор исторических наук полковник И. И. Коваленко и референт того же сектора А. Н. Романов. В самом же Токио этой работой занялся бывший зав. японским сектором, а ныне советник советского посольства отставной армейский полковник Василий Васильевич Ковыженко, обладавший «незаурядным умом, большой начитанностью, хорошим знанием японского и английского языков, «хохлацким» упрямством и отсутствием должной гибкости при общении с партийным начальством». Именно он организовал «раскол партии…признанной в международном масштабе, имевшей популярные печатные органы, свой большой электорат и депутатов в парламенте страны». Он сумел договориться с членом руководства ЦК КПЯ легендарным Иосио Сигой о выходе из партии и создании новой структуры, твердо придерживающейся просоветской линии.

Как известно, после XX съезда в мировом коммунистическом движении возникли довольно большие разногласия, преодолению которых должно было послужить Совещание представителей рабочих и коммунистических партий, прошедшее в Москве 16–19 ноября 1957 года. Подготовка к этому Совещанию, которое было сознательно приурочено к празднованию 40-летнего юбилея Великой Октябрьской социалистической революции, шла довольно трудно и напряженно, о чем более чем зримо говорили многие события, в том числе Московское совещание лидеров стран «восточного блока», прошедшее в июне 1956 года, поездка председателя Госсовета КНР Чжоу Эньлая по странам Восточной Европы в январе 1957 года, личная встреча маршала И. Броз Тито и Н. С. Хрущева в Румынии в начале августа 1957 года и, наконец, вояж двух заведующих Международными отделами ЦК по связям с компартиями социалистических и буржуазных стран Ю. В. Андропова и Б. Н. Пономарева в Белград в середине октября 1957 года [541] .

Основным камнем преткновения, о который и споткнулся Н. С. Хрущев, стала его неуклюжая попытка соединить несоединимое — «ревизионизм» маршала И. Броз Тито и «сталинизм с китайской спецификой» председателя Мао Цзэдуна, которые были к тому же добротно приправлены диаметрально противоположным отношением к теоретическому наследию самого И. В. Сталина и практике строительства модели «сталинского социализма» в СССР и державах «восточного блока». Неслучайно два ближайших соратника маршала И. Броз Тито Александр Ранкович и Эдвард Кардель, представлявшие СКЮ на этом представительном форуме, сразу наотрез отказались принимать участие в так называемом «Малом» совещании лидеров всех соцстран, которое состоялось 14–16 ноября [542] , накануне Большого совещания, прошедшего 16–19 ноября 1957 года [543] , и подписывать его итоговую Декларацию.