Чтение онлайн

– Красноармейцы, Александр Александрович, которым я читал вашу поэму, народ трезвый, хоть и не все грамотные. Один даже так сказал: «Впереди у нас не Иисус Христос. Землю делить будем. Нынче главное, что и чем запахивать будем».

Мы прошлись с Блоком до угла Литейного и расстались.

Встреча с Блоком была истинным подарком судьбы, потому что, находясь в Петрограде проездом, я собирался навестить поэта. Мне хотелось выразить ему свои читательские чувства. А заодно принести на его суд и свои первые литературные опыты.

В первые пооктябрьские годы, о которых ниже пойдет речь, я еще находился на подступах к литературе. Все те, кто становятся впоследствии писателями, литераторами, сами пережили и хорошо знают этот особый период. У каждого он длится по-разному. Но в эти годы первоначального накопления литературных впечатлений, развития вкусов, первых творческих проб будущий писатель – всегда жадный, неутомимый читатель. В эти годы стихи читают ночами напролет, заучивают сотни строк. Они сами словно откладываются и звенят в памяти, оставаясь там на всю жизнь. И, уже став писателем, привыкнув к ежедневному профессиональному литературному труду, к постоянным выступлениям в печати, каждый пишущий все же испытывает на себе влияние самых свежих и непосредственных, наиболее глубоко врезавшихся в сознание литературных впечатлений своей юности.

Мои литературные подступы – это годы, когда рождалась новая в истории человечества литература, та самая, о которой мечтал когда-то Ленин, – свободная литература, движимая не корыстью и карьерой, а идеями социализма, сочувствием к трудящимся, идеями создания царства трудящихся на земле. Это были годы, когда народ был «препоясан бурею» (выражаясь словами Карлейля), когда закладывались первые камни здания коммунизма, когда идеи Ленина распахнули перед человечеством пути в его завтра.

– И началось...

Метнулись взоры,

Войной гражданскою горя, И дымом пламенной «Авроры» Взошла железная заря.

Так позже писал Есенин. И отсвет этой железной зари великой романтики Октября лежит на всем том, что связано с моей юностью.

По своей работе в те годы я имел возможность внимательно следить за всем, что печаталось на страницах газет, альманахов, сборников в разных уголках Российской Республики Советов. Я был военным журналистом, выезжавшим на фронты Гражданской войны, участвовал в агитационно-пропагандистской работе, был секретарем редакции «Известий Кронштадтского Совдепа» (1918–1919), работал в РОСТА. Живал и печатался в Кронштадте, Петрограде, Москве, Киеве, в Харькове. Участвуя в горячей журналистской страде эпохи Гражданской войны, собирая материал для корреспонденции или составляя военные обзоры, я в то же время жил интересами литературы, усердно собирая журналы и все, что выходило из новых стихов в разных городах.

И вот теперь, перелистывая эти страницы, я как бы прохожу по полям былых сражений, ибо главное происходило в русской литературе в Октябрьскую эпоху, главное – это столкновение миров, двух идеологий, образов, представлений, вкусов и пристрастий. Сопротивлялось, умирая, одно, рождаясь – другое. Только в свете этого главного мы можем правильно понять и оценить первые пооктябрь-ские страницы русской литературы.

Мои записи – не история в обширном смысле, написанная современником, и не специальное исследование по архивным источникам. Это воспоминания и заново перечитанные литературные страницы Октябрьских лет. Все вместе одушевлялось одним желанием передать как бы запах самого времени и краски «железной зари», взошедшей над миром.

1958–1959

«ОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК» РУССКОЙ ПОЭЗИИ

Велимир Хлебников

Среди всех видов утопизма, какие известны человечеству, общепризнанно симпатичным является бескорыстие, бессребреность. Какие бы улыбки в быту ни вызывали ученые, или поэты, или социальные мечтатели, не умеющие замечать своих личных неудобств и готовые поступиться всем чем угодно во имя своих идей или даже бредней, но такие люди всегда сумеют отвоевать долю добродушного к себе отношения. Личное бескорыстие всегда признак принципиальности. И хотя встречаются люди, у которых это невнимание к своим личным нуждам приобретает уже патологический характер, вы все же смотрите на такого человека с доброжелательной снисходительностью и всегда готовы ему помочь, как лунатику или ребенку, беззаботно переходящему улицу, по которой мчатся автомобили.

Велимир Хлебников был таким человеком. Его поэтический дар мономана, полнейшая самоотрешенность от бытовых забот о самом себе – все это создавало вокруг Хлебникова атмосферу любопытства и заботливого внимания со стороны его друзей.

Однажды (очевидно, это было в 1920 году) я встретил Велимира Хлебникова на поэтическом вечере, который вместе с ним устроили прибывшие в Харьков Есенин и Мариенгоф. На этом вечере Велимир Хлебников, нестриженый, небритый, в каком-то мешковатом сюртуке, худой, с медленными движениями сомнамбулы, был рукоположен в «Председатели Земного Шара».

Шла война. Деникинские войска еще были близки от города. А здесь, в городской библиотеке, совершалось некое богемноартистическое представление, в котором сам Хлебников был явно пассивной фигурой. Кажется, его уговорили написать стихи в прославление имажинистов.

Совместный сборничек Хлебникова, Есенина и Мариенгофа под названием «Харчевня Зорь», помнится, тогда же вышел в Харькове. Имажинисты торжествовали, что они от футуристов сумели отторгнуть одного правоверного.

Но Хлебникову все это было глубоко безразлично. И игра в литературные группы и поэтические объединения его меньше всего занимала. «Поэт для поэтов» – он был безостановочно занят словотворчеством, которое его друзья рассматривали как заготовки для всей будущей русской поэзии.

Годы 1918–1922 были наиболее плодовитыми для Хлебникова. Скитаясь по стране, разворошенной сверху донизу революцией, он дышал ее «романтическим» воздухом, впитывал настроения людских масс. Следуя в качестве культработника за нашей армией в Персии, бродя в рубище по степям Закаспия, шатаясь в толчее харьковских базаров, лежа в «чесоточном» госпитале в Царицыне, несясь весной на юг на крыше вагона, молчаливо слушая литературные споры в комнате Маяковского в Москве, – Хлебников везде и всегда творил свои «заготовки».

Мешок с клочками рукописей – единственное его богатство, которое он всюду возил с собой, – вот внешнее выражение этой работы. Хлебников написал в те годы по крайней мере три тома своих сочинений, в том числе 13 больших поэм («Ночь в окопе», «Ладомир», «Разин», «Ночь перед Советами», «Ночной обыск», «Зангези» и др.) и десятки стихов, статей, заметок. В те годы Хлебников написал больше, чем кто-либо из русских поэтов (кроме Демьяна Бедного). Почти ничего из написанного не было опубликовано, и таким образом Хлебникова как поэта для читателей, для литературы, в то время не существовало или почти не существовало. Некоторые произведения его увидели свет несколько лет спустя, а большинство – лишь спустя десятилетие (в пятитомном собрании сочинений «Издательства писателей в Ленинграде», 1928–1933).

Однако деятельность Хлебникова производила впечатление на его литературных современников и ближайших к нему людей. Когда Хлебников умер от заражения крови 28 июня 1922 года, занесенный в своих скитаниях в деревню Санталово Новгородской губернии, смерть его вызвала широкий отклик в советской печати. С. Городецкий писал в «Известиях» о гибели «Председателя Земного Шара». Маяковский говорил в своей статье, написанной под свежим впечатлением утраты: «Поэтическая слава Хлебникова неизмеримо меньше его значения... Хлебников не поэт для потребителей. Его нельзя читать. Хлебников – поэт для производителя... Для Хлебникова слово – самостоятельная сила, организующая материал чувств и