Чтение онлайн

Книга, что мне не дано прочитать!

Край, прикрытый прослойкой туманов!

Храм, чья стройка едва начата!

Это будущее, носившееся в грезах поэта, ныне стало нашим настоящим. Наше поколение и новое, пришедшее уже нам на смену молодое поколение, пишут книгу бытия нового человечества. Становятся зримой явью поднимающиеся все выше стены нового здания коммунизма. Но они не заслоняют тех, кто перешагнул на наш берег в громах и молниях Октябрьской грозы. Безостановочно бегущие годы делают свое дело. Они перетирают или пережигают «все, что минутно, все, что бренно» в стихах поэтов и поднимают выше на своей волне то, в чем живет правда истории и души человеческой. Прошли годы, – и они выше подняли в нашем сознании и Блока, и Есенина, и Брюсова. Подняли в них не все, но главное, наиболее ценное, идейно и художественно существенное. О Брюсове хорошо написал первый народный комиссар просвещения А.В. Луначарский:

«Да, этот поэт жаждал героического всю жизнь и большую часть своих лучших строк посвятил воспеванию героического, а если он не смог героически принять участие в нашем героическом, то он, во

всяком случае, пришел к нам и как гражданин, и как поэт. Протянув к нам обе свои творческие руки, он сказал нам: «Берите меня, как работника, как каменщика, который трудолюбиво, заботливо положит несколько кирпичей в ваше здание». И он сделал так»20.

1940–1959

1 Гиппиус З. Живые лица, вып. 1. Прага: Пламя.

2 Брюсов В.Я. Избранные сочинения в двух томах. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1955. С. 36.

3 Блок А. О литературе. М.: Федерация,1931. С. 55.

4 Из Предисловия к предполагавшемуся в 1923 г. изданию сочинений В. Я. Брюсова. Цит. по книге А. С. Мясникова «В. Я. Брюсов» (М., 1949. С. 22).

5 Книга вышла в издательстве «Антей» (Пб., 1919, 128 с.)

6 Книга вышла в издательстве «Денница» (М., 1919, 112 с.)

7 Художественное слово. М., 1920, № I. С. 52.

8 Там же. С. 53.

9 Там же. С. 54.

10 Книги эти следующие: «Последние мечты. Лирика 1917–1919 гг.», «В такие дни. Стихи 1919–1920», «Миг. Стихи 1920–1921 гг.», «Дали. Стихи 1921–1922 гг.», «Меа» («Спеши»). Стихи 1922–1924 гг.».

11 Коган П.С. Литература великого десятилетия. М.: Московский рабочий, 1927. С. 45.

12 Брюсов В. Дали. М.: Госиздат, 1922. С. 7.

13 Брюсов порой удивительно совпадает в «инвариантном» ощущении исторических событий со Шпенглером. Например, у Шпенглера: «Есть расцветающие и стареющие культуры, народы, языки, истины, боги, страны, как есть молодые и старые дубы и пинии, цветы, ветки и листья, но нет стареющего человечества. У каждой культуры есть свои собственные возможности, выражения, возникающие, зреющие, вянущие и никогда вновь не повторяющиеся... Культуры эти, живые существа высшего порядка, вырастают с своей возвышенной бесцельностью, подобно цветам в поле» (Закат Европы, т. 1. Образ и действительность / Пер. с нем., М.; Пг., 1923. С. 20). И Брюсов писал в те же годы: «Нет! много ли, мало ли, чем бы ты вымерил все, что в тысячелетия, как в пропасть, упало, – материки, что исчезли, расы, что вымерли от совета Лемуров до совета в Рапалло: Имена персеидами падают в памяти царей, полководцев, ученых, поэтов... Но океаны поныне кишат протоплазмами, и наш радий в пространствах еще не растрачен, и дышит Земля земными соблазнами, в мириадах миров всех, быть может, невзрачней» – и т. д. («Молодость мира», 1922). Любопытно отметить, что в те же годы появляется «Краткая история мира» Г. Уэллса, также проникнутая духом исторического релятивизма, в конечном счете отрицающая прогресс человечества.

14 Пролетарская культура. М., 1920, № 13–14. С. 104.

15 «Леф». М.; Пг., 1923, № 1. С. 215–230.

16 Утренники. Пг., 1922. Кн. 2. С. 155.

17 Печать и революция. М., 1923, № 6. С. 87.

18 Печать и революция. М., 1922, № 6. С. 293; «Известия», М., 1923, 18 декабря, № 289. С. 4.

19 «Известия», М., 1923, 18 декабря, № 289. С. 4.

20 Луначарский А.В. Статьи о советской литературе. М., 1958. С. 295.

ЛЕГЕНДЫ О МАЯКОВСКОМ

«То, о чем я хочу рассказать, произошло за тридцать лет до наших дней, и – возможно, что все это было не совсем так, как я расскажу». Мне вспомнились эти слова М. Горького из его «Бесед о ремесле», когда я захотел восстановить в памяти образ Маяковского живым, каким я его знавал сорок лет тому назад. Впрочем, у меня сохранились дневниковые записи тех лет. Некоторые из них представляют подробную, почти стенографическую запись слов Маяковского. Например, так сохранилось в дневнике изложение одного доклада Маяковского на его вечере в Политехническом музее 4 марта 1924 года. Другие записи отрывочны. Я не вел дневников протокольного характера. Иногда, через несколько месяцев, записывал по памяти, без дат то, что мне казалось важным.

Сегодня, после Великой Отечественной войны, появляется много мемуаров, в которых мы ценим прежде всего фактическую точность изложения событий. Мемуары заменяют нам исторические источники или, во всяком случае, дополняют их. Однако, строго говоря, любое воспоминание или даже свидетельство очевидца события неизбежно имеет субъективную окраску. Это доказано давным-давно еще юридическими опытами над свидетельствами разных лиц об одном и том же событии.

Тем более субъективный элемент приобретает силу и значение, когда речь идет о создании образа человека. Здесь критерием истины служит реализм изображения, соответствие фактов образу. Недаром Горький писал (в тех же «Беседах о ремесле»), что он не только признает за литератором право, но «даже считаю его обязанностью «домысливать» человека». Это не значит, что Горький советовал «выдумывать» человека. Но домысливать – это всегда вносить то, что фактограф назовет легендой. Краски, которыми я рисую образ Маяковского, представляют собой смесь протокола и легенды. К тому же Маяковский был и при жизни человеком из легенды.

Древние греки считали, что все виды искусств, как трагедия и комедия, как лирика и эпос, как музыка и танцы, и, наконец, сама история были порождением памяти. Матерью всех девяти муз считалась Мнемозина – богиня памяти. Владеть памятью – значит быть художником. И я согласен с английским писателем Комптоном Маккензи, который назвал свою статью об этом предмете «Искусством памяти». Это действительно более искусство, нежели наука с ее механически точным восприятием действительности. Маккензи считает даже, что автобиография, в основе которой лежит дневник, имеет меньшую ценность. «То, что стоит запомнить и сохранить, как мне кажется, сохранится точнее, если оно уцелеет без помощи дневника. Если бы я вел дневник, я постоянно бы читал о тех случаях и событиях, которые уже позабыл и в отношении которых не мог полагаться на свою память, что она воспроизведет их точно. Это подтвердило бы мнение тех психологов, которые утверждают, что память о прошлом – это то, что придумано нами потом. Пропала бы эмоциональная или духовная насыщенность каждого момента».

Подобно Горькому, Маккензи считает, что для того, чтобы стать сколько-нибудь значительным романистом, писатель не может ограничиться точным изложением событий, происходящих в его жизни, или фотографическим изображением людей, которых он знал. «Его память должна служить ему тем, чем художнику палитра с красками или скульптору глина, – материалом, из которых он создает свою фабулу, и если он сможет вдохнуть в эту фабулу жизнь, он вправе назвать это искусством памяти».

Таким образом, писатель и ученый по-разному подходят к мемуарам. И в зависимости от того, кто побеждал в авторе, сами воспоминания приобретают разный характер. Существуют разные жанры мемуаров. То, что я хочу рассказать о Маяковском и что происходило более тридцати пяти лет тому назад, возможно, было не совсем так, как я расскажу с точки зрения фактографической правды. С годами забываются не только даты, но и сами годы. Но я измерял свой образ Маяковского более действительной, на мой взгляд, правдой – правдой реализма. Я много раз собирался написать о Маяковском. У меня сохранились заметки, записи в дневнике. Но долго мне что-то мешало сказать о Маяковском так, как хотелось. Ведь были времена, когда слова «лучший», «талантливейший» были превращены некоторыми историками – в своего рода тройчатку со свинцом на конце. А я, как штрафник-«конструктивист», был превращен едва ли

не в одного из тех, которых, как считается, «натравливали на Маяковского». Были времена, когда я полемизировал с Маяковским. Живы люди, которые были и участниками этой полемики между лефовца-ми и конструктивистами. Люди обычно с трудом отделываются от старых пристрастий, иллюзий. И, как показал опыт, опубликование части моих воспоминаний в журнале «Огонек» всполошило тех, кто был ближе к Маяковскому, и они захотели опровергнуть то, что я написал о поэте с точки зрения фактографической точности.