Чтение онлайн

В таком случае: как же скоро может быть создана эта новая культура? В противовес пролеткультовцам, доказывавшим, что можно в студиях быстро изготовить новую культуру, Брюсов писал: «Не должно ли вырасти, по меньшей мере, целое новое поколение в новых условиях, чтобы могли коренным образом видоизмениться все те стороны жизни (в том числе литература), совокупность которых в их особенностях и образует «культуру» данного народа, данной эпохи?»

Тот же сравнительно-исторический метод позволяет Брюсову ответить и на вопрос об отношении советской литературы к классическому наследию прошлого. «Как возникла блестящая эллинистическая культура? – спрашивал Брюсов. – То был синтез здоровых идей, принесенных завоевателями эллинами, с здоровыми же зернами, почерпнутыми из разгромленной или одряхлевшей культуры эгей-цев. Таким же синтезом того, что вложили от себя молодые германские и славянские племена, с здоровыми зернами Античности была феодальная культура Средневековья. И т. д. На протяжении всей всемирной истории новая культура всегда являлась синтезом нового со старым, с основными началами той культуры, на смену которой она приходила. Это, конечно, и вполне естественно. Во всякой культуре есть такие завоевания, которые остаются ценными для любого уклада жизни...

Однако для подобного синтеза необходимы взаимодействие, согласная работа представителей нового, пролетариата, и старого, прежней культуры». И Брюсов отвечал пролеткультовцам с их маха-евской линией на устранение интеллигенции: «Только совокупными усилиями всех таких деятелей, непременно и пролетариев и не-пролетариев, могут быть заложены первые основы новой, искомой культуры8».

И больше того, Брюсов не остановился в своих выводах даже перед тем, чтобы признать возможность участия в строительстве этой культуры и таких деятелей, которые если не враждебны, то все же не могут до конца усвоить новое мировоззрение. «Их знания, их навы-

ки, самые их предрассудки окажутся ценными, если подвергнуть их внимательному анализу: знания должно использовать, навыки должно взять за образцы, предрассудки должно исследовать, так как они являются органическими элементами одной культуры и предостерегут от аналогичных предрассудков новой. Короче говоря, строители новой культуры должны привлекать к себе культурных деятелей прошлого, так как этим облегчат свою собственную работу едва ли не на столетие9».

Если припомнить, что это писалось в начале 1920 года, в период численного господства в журналах критики вульгарносоциологического или формалистского толка (пролеткультовской, футуристической и т. п.), в годы, когда и А. Луначарский не раз отдавал дань «пролеткультовским увлечениям», писалось человеком, прежде далеким и от марксизма, и от рабочего движения, то широта брюсовской программы создания нового искусства не может не быть отмеченной как одно из замечательных явлений в истории советской литературы. В этой программе сказались проницательность, глубокий историзм Брюсова В вопросе об отношении к классическому наследству, в отношении к старый специалистам, интеллигенции, проблеме преемственности в развитии культуры и литературы Брюсов сумел во многом близко подойти к партийной линии.

Вот почему по поводу книг и статей, с которых Брюсов начинает свои рассуждения о пролетарской поэзии, он говорит; что это только еще «порывания и поиски». «Во всех этих работах говорится о таком «новом», которое не превосходит новизны «новой литературной школы», – метко замечает Брюсов. Он же сам видит перед советской поэзией и литературой такие горизонты, какие еще не мечтались человечеству: «Истинная пролетарская поэзия будет результатом новой пролетарской культуры и будет столь же отличаться от поэзии прошлой, как «Песнь о Роланде» от «Энеиды», как Шекспир от Данте» .

Не менее значительна в теоретическом отношении и другая работа В. Брюсова – «Смысл современной поэзии».

Революция усилила интерес Брюсова к истории. И, подобно Блоку, Брюсов также приступил к биографическому произведению («Из моей жизни»), в котором намеревался дать историческую переоценку своего времени. Поэма (как и «Исповедь язычника» и «Возмездие» Блока) осталась незаконченной.

ПОЭЗИЯ И «ГРУЗ ВСЕЛЕННОЙ»...

Шесть книг брюсовских стихов, написанных в годы 1917–1924 (считая и «Сны человечества»10), в тематическом (и отчасти в идейном) отношении демонстрируют чрезвычайное разнообразие поэтических интересов Брюсова. Муза Брюсова, несмотря на ее научный облик и скальпель философского анатома жизни, – противоречива и даже капризна. Это свойство сохраняет она и в советские годы. Тут поистине «все напевы». Тут и «вещий ужас» страсти с ее ликами Изиды, Афродиты, Аштарет, тут и «вальпургиева ночь» чуть ли не в... советской Москве, тут и политические стихи, и мадригалы, и оды, и размышления о принципе относительности Эйнштейна. Тут стихи о кондоре, о Клеопатре, о бесчисленных героях древности, исторических и мифологических. Тут и упоение «гейневской» мечтой-страхом о «грядущих гуннах» революции, ныне пришедших в мир («аккомпанируй в кровавом тумане реву толпы, сокрушая столпы библиотек, фронтоны музеев, одряхлелых дворцов» – «Мятеж»), и, наоборот, патетическое воспевание дисциплины и труда:

Великая радость — работа, В полях, за станком, за столом! Работай до жаркого пота, Работай без лишнего счета, Все счастье земли — за трудом!

Ясный, логически-последовательный, исполненный чувства научной ответственности во всем, что касалось теоретических взглядов или общественной позиции, Брюсов в сфере поэзии дает волю к игре своего ума, насыщенного образами жизни всех времен и народов. И поэтому стихи Брюсова этих лет – это своего рода интеллектуальный дневник, запечатлевший жизнь его духа во всех изгибах. Интеллектуальный характер поэзии Брюсова советского периода еще более усилен по сравнению с прошлым. Новые стихи менее певучи или стройны сюжетно. В них есть угрюмая резкость, нередко аритмичность, они чрезвычайно перегружены именами, отвлеченными понятиями, образами книжного и исторического происхождения. В этой формальной осложненности невольно отразились трудности идейного перевооружения, которые несомненно переживал поэт.

И тогда и позже поэтический дневник Брюсова за его советские годы воспринимался критикой тех лет холодно. Живого читательско-

го резонанса в литературе он не получил. Так, П.С. Коган в своей книге «Литература великого десятилетия» отвел Брюсову, автору многих книг, всего несколько строк: «В области поэзии Брюсов не создал после революции вещей, превосходящих его дореволюционные произведения. Правда, он написал ряд талантливых стихотворений, где приветствовал революцию в своей обычной манере, в возвышенном стиле, со славянизмами и мифологическими образами». Новое поколение уже не воспринимало брюсовского влияния11.

Брюсов – профессор, ученый, ректор института – как бы заслонил в те годы для многих Брюсова-поэта. К тому же поэзия Брюсова стала мишенью в развертывавшейся литературной борьбе для самых различных групп: в ней действительно было немало уязвимого. Однако по содержанию своему стихи Брюсова запечатлели некоторые характерные черты времени, уловили «носившиеся в воздухе» идеи и мотивы.

Брюсов не только раньше многих в советской поэзии сумел подхватить и «выразить героико-эпическую сторону нашей революции (в таких стихах, как «Третья осень», «Нам проба», «Советская Москва», «От Перикла до Ленина» и т. д.), ее интернациональный смысл, но и выразить национальные черты ее, чувство патриотизма советского человека. Иногда, впрочем, в этой теме у Брюсова можно услышать своеобразные мессианистские нотки («Вся Россия верна мечте»):

Что прежняя сила жива в ней,

Что, уже торжествуя, она

За собой все властней, все державней, Земные ведет племена.

(1920)

И в то же время (в противовес пролеткультовским стихотворным абстракциям) Брюсов дает читателю осознать и ощутить историческую обусловленность, глубокую народность пролетарской революции. Он пишет в стихотворении «Только русский»:

Тот, кто выпил полной чашей Нашей прошлой правды муть, – Без притворства может к нашей Новой вольности примкнуть.

(1919)

И поэт далее говорит: «Вникни думой терпеливой в новый, пламенный язык... В нем теперь – простор надежде, в нем – свободный человек».

Хотя поэтическая мысль Брюсова от стиха к стиху вьется довольно прихотливым узором, в его стихотворных размышлениях о революции есть неизменное постоянство, есть чувство исторического размаха событий, сознание остроты классовой борьбы, пафос труда и пафос народного героизма («Пусть гибнут троны, только б дух народа, как феникс, ожил на костре столетий»). Стихи Брюсова о Ленине («После смерти В.И. Ленина», «Ленин» и др.) проникнуты глубоким пониманием всемирно-исторического значения вождя нашей революции. Брюсов пишет о Ленине как о первом человеке всех времен и народов истории:

Земля! Зеленая планета!

Ничтожный шар в семье планет!

Твое величье – имя это,

Меж слав твоих – прекрасней нет!

(1924)

Поэтические размышления Брюсова о революции и судьбах России и других народов мира (на фоне привлекаемых для этой цели исторических примеров прошлого) проходят красной нитью через все книги Брюсова дооктябрьских лет. По своему жанру эти поэтические размышления Брюсова иной раз облекаются в форму оды, но чаще всего дают эпическое созерцание мира. В них больше мысли, чем чувства.