Чтение онлайн

Стихи эти тяготеют к тому, чтобы стать «научной поэзией», поэзией, выражающей (хотя бы и в пышных, книжных формах) научнообъективное восприятие мира. Эта тенденция рельефно обозначилась в книге Брюсова «Дали». В предисловии к ней автор пишет: «...Поэт должен, по возможности, стоять на уровне современного научного знания и вправе мечтать о читателе с таким же миросозерцанием. Было бы несправедливо, если бы поэзия навеки должна была ограничиться, c одной стороны, мотивами «о любви и природе», с другой – «гражданскими темами»12. В связи с этим положением Брюсов в «Далях» избирает, с одной стороны, чисто научную (и даже узко научную) тему, а с другой стороны – апеллирует и к более узкому кругу читателей.

Эта новая тема, поэтически вдохновившая Брюсова, – принцип относительности Эйнштейна, в те годы (в 1921–1922) приобретшего особую популярность в России. В восприятии Брюсова эйнштейновское учение (имеющее, как известно, сугубо математический характер) превращается в некую поэзию относительности и в то же время равноправия всех форм бытия. В целом ряде стихотворений («Загадка Сфинкса», «Легенда лет», «Принцип относительности», «Nihil», «Мы и те», «Разочарование» и т. д.) Брюсов варьирует один и тот же поглотивший его воображение мотив: «Что мы? – капля, в вселенную влитая, нить, где взвита в бездонность основа!»; или: «Наши мечты и мысли – жалкий товар, и вы, и мы, и я, не докинул никто их до звезд никогда!»; или: «Я был? я ли не был?.. И были и небыль – цветное круженье молекул в мозгу...» Все эти рассуждения в духе релятивизма и агностицизма Шпенглера приводят к логическому выводу о конечной бессмысленности человеческих усилий и знаний: «Искать? чего? – крупинки в вихрь вселенной не вдвинуть!» С этой космической, вневременной высоты история представляется Брюсову не осмысленной борьбой человечества за культуру и высшие формы жизни, а сменой огоньков, «плошек», «песчинок», событий и героев, равнозначных перед лицом тысячелетней жизни Космоса. В стихотворении «От Перикла до Ленина» Брюсов писал:

И дерзкие светы Лобачевского или Маркса, Состязания и песни столетий и стран, – Быть может, лишь плошки там, с красного Марса, С песчинки, что мчит вдаль Альдебаран.

(1921)

Правда, с той непоследовательностью и противоречивостью, которая вообще характерна для Брюсова-поэта, он в следующей книге «Меа», книге, во многом остающейся в кругу прежних мыслей и настроений, уже писал:

Так сдаться? Нет! Ум не согнул ли выи Стихий? узду не вбил ли молньям в рот? Мы жаждем гнуть орбитные кривые, Земле дав новый поворот.

Не листья в осень, праздный прах, который Лишь перегной для свежих всходов, – нет!

Царям над жизнью, нам, селить просторы Иных миров, иных планет!

(1924)

Так, отталкиваясь от слов Гомера, сравнившего людей с «листьями в осень», Брюсов в конце концов находит некий оптимистический выход для человечества в слиянии его исторических и космических задач. В своем стремлении создать «научную поэзию» Брюсов, однако, то и дело покидает почву подлинно научного мышления, колеблясь между историческим и вневременным подходом к миру, между реализмом и релятивизмом. Корни последнего, как известно, тянутся в далекое прошлое Брюсова. Тяготея ко всему грандиозному и величавому в истории, увлекаясь архитектурой целых эр и периодов в жизни народов, Брюсов поэтизировал героику и эпос. Следует указать в этой связи на характерную черту поэзии Брюсова: ей почти чужд мотив гуманизма, любви к конкретному человеку, что составляло внутренний пафос поэзии и Маяковского, и Есенина. У Брюсова едва ли можно найти два-три стихотворения, в которых слышится живая тревога о живом человеке (как, например, в «Стихах о голоде», 1922). Исторический релятивизм Брюсова (навеянный и усиленный теорией Эйнштейна) иногда перекликается с теориями рождающихся и умирающих культур О. Шпенглера), чья книга «Закат Европы» появилась в годы, когда создавались «Дали» и «Меа». В частности, Шпенглер писал, что история и наука о Космосе (астрономия) лежат рядом, присущи одному и тому же культурно-историческому типу (например, фаустовскому)13.

И все же, несмотря на обильную дань, отданную идеализму, Брюсов явил образец поэзии, в основе которой лежит не непосредственное впечатление, не образ человека с его живыми восприятиями, а лежит мысль, питаемая различными научными теориями. Однако перед нами не та поэзия, родоначальником которой является еще Лукреций Кар. У Брюсова другое это не поэтическое изложение философских теорий. Здесь поэзия душевных состояний, вызванных толчками новых открытий в различных областях науки (физики, химии, истории, археологии и т. п.). Беда Брюсова была в том, что его поэзия слишком была пропитана книгой, памятью о пережитом не только им самим, но и пережитом другими людьми и народами. Его подавила история (в том смысле, как Маркс говорил,

что «мертвые хватают живых»). И выход из этого состояния Брюсов искал в двух направлениях – и в развитии чувства настоящего, конкретного, рождающегося нового (во всей своей советской работе), и в развитии чувства надвременного (в поэзии космического). Неоднократно возвращается Брюсов к этой «власти памяти» в своих стихах советских лет.

Книг, статуй, гор, огромных городов,

И цифр, и формул – груз, вселенной равный, Всех опытов, видений всех родов, Дней счастья, мигов скорби своенравной, – Груз, равный вечности в уме! – на чьей Груди я не дрожал во сне надменном?

Эта сторона поэтического сознания Брюсова, связанная с его воспитанием и всем характером его поколения интеллигенции (те же сетования наполняют «Переписку из двух углов» Вяч. Иванова и М. Гершензона), несомненно во многом определила его поэтику, и прежде всего лексику. Брюсов привык говорить и в стихах на языке исторических примеров, аналогий и символов. Именно этот пункт вызвал наибольшие нападки критики.

Начиная с 1917 года при жизни Брюсова его книгам было посвящено всего около 20 заметок и статей в различных журналах и книгах. И подавляющая часть этих заметок носила резко отрицательный характер. Более, чем кто-либо из писателей старшего поколения, Брюсов стал жертвой упражнений вульгарных социологов. С наибольшей резкостью на советского Брюсова нападали лефовцы. О. Брик по поводу книги «Наука о стихе» заявил: «Книга Брюсова вредна»14. Б. Арватов посвятил стихам Брюсова большую статью с недвусмысленным заголовком: «Контрреволюция формы»15. Путем подсчета слов, взятых Брюсовым из «архаического» словаря, критик стремился доказать, что Брюсов чужд революции. Третий критик начал свою рецензию о книге Брюсова «Миг» так: «От Валерия Брюсова осталось только одно имя, как поэт он уже умер. Доказательство – последний сборник его стихов ”Миг“»16.

Поэт всем отвечал. Грустно и спокойно: «Тов. Арватов строит удивительный силлогизм: «Содержание равно словам». Что сказать о методе критики, рассматривающей только слова, а не то, что эти слова значат»17. Это било «социологов» не в бровь, а в глаз.

На примере отношения критики к Брюсову можно видеть, какой практический вред приносила вульгарно-социологическая методология пролеткультовцев, лефовцев, рапповцев. Дело дошло до того, что в «Вечерней Москве» 14 декабря 1923 года была опубликована анкета под заголовком: «Наркомпрос хлопочет об ордене Красного Трудового Знамени для Валерия Брюсова. Правильно ли это?» В анкете почему-то участвовали почти исключительно литераторы, единодушно отвергавшие мысль о награждении Брюсова орденом. Сегодняшнему читателю покажется диким, что такой удивительный поэт, труженик и коммунист, имеющий выдающиеся заслуги перед русской литературой, как Брюсов, в дни широкого общественного признания его заслуг, в дни его пятидесятилетнего юбилея мог публично быть признан недостойным революционной награды. Но один из тогдашних руководителей РАПП (Л. Авербах) заявил даже, что сам Брюсов будет глубоко изумлен предложением Наркомпроса.

Однако следует иметь в виду, что партия в лице ее ответственных деятелей и проводников ее культурной политики (и прежде всего наркома просвещения A. Луначарского), марксистская критика, выражавшая линию партии, разумеется, совершенно иначе (в теоретическом и практическом смысле) расценивала работу поэта. Так, в журнале «Печать и революция» И.А. Аксенов писал по поводу первой советской книги Брюсова «В такие дни». «Многие сделают B. Брюсову упрек в том, что его книга, написанная в исключительно трагическое время, сохранила все элементы постройки его предшествующих сборников, но в этом и заключается ее особенный интерес: фикция мгновенных перерождений человека давно уже разоблачена, и сознательное ее афиширование неизбежно создает для современника неприятное ощущение неискренне-нарочитой стилизации. Нам интересен настоящий Брюсов в период настоящей революции, и сборник отвечает нашему интересу, не только в тех его отделах, где автор прямо говорит о политике (это для него новости не составляет: он и в самых ранних своих книгах писал стихи этого рода), но и там, где он говорит о «вечной правде кумиров»!18

Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета в день юбилея Брюсова (17 декабря 1923 г.) обратился с грамотой к поэту, в которой, отмечая заслуги Брюсова перед родиной, говорил: «Даровитый поэт, многосторонний ученый, он внес ценный вклад в культуру своей родины... После Октябрьской революции он немедленно и твердо вступил в ряды ее работников, а с

1919 года – в ряды Российской коммунистической партии. Он воспел с присущим ему талантом этот величайший в мировой истории переворот»19.

Брюсов писал в одном из стихотворений, посвященных великому

Октябрю:

Мне видеть не дано, быть может, Конец, чуть блещущий вдали, Но счастлив я, что был мной прожит Торжественнейший день Земли.

Брюсов умер очень рано, не дожив до 52 лет. Он умер осенью (9 октября) 1924 года от тяжелого гриппа, возвратившись с дачи своего старого литературного сотоварища Максимилиана Волошина. В 1922 году Брюсов писал в стихотворении «Будущее»:

Будущее:

Интереснейший из романов!