Чтение онлайн

Я знаю, – продолжала Марфа Федоровна, – что отца очень почитают в Советском Союзе. Скажите, как отмечалось столетие со дня его рождения? Действительно, все газеты написали о нем? Это правда?

– Конечно, правда.

Я обстоятельно рассказала Марфе Федоровне о мероприятиях, проведенных Министерством культуры СССР в связи с памятной датой, о циклах передач по радио и телевидению, посвященных Шаляпину, о современных оперных певцах.

– Из названных вами артистов мне более всего знаком Огнивцев. Я слышала его еще в Италии, а потом во Франции. Похож на отца и многое у него перенял.

– У Шаляпина учились и учатся не только басы, – призналась я. – Для меня, как для певицы, Федор Иванович был и остается недосягаемым идеалом в пении, в подвижническом отношении к искусству. Записанные им народные песни навсегда останутся классическим образцом творческого и в то же время бережно-трепетного обращения с фольклором. Без шаляпинского наследия трудно представить развитие, вокального, оперного искусства, театра.

– Все, что связано с именем отца, я переслала в Москву для музея Шаляпина. У меня лишь остался один его портрет, который очень любила мама и который всегда стоял на ее столе.

Я сказала Марфе Федоровне, что мы все помним об ее подарке Ленинграду, о том, что она преподнесла в дар городу один из лучших портретов Шаляпина, написанный Кустодиевым в 1921 году. (Сейчас портрет находится в театральном музее.) В 1922 году художник создал уменьшенное повторение портрета. С него были сделаны репродукции, без которых не обошлась ни одна книга о Шаляпине.

– Огромное полотно подлинника находилось в доме моей матери в Риме, где она умерла в 1964 году, – сообщила Марфа Федоровна. – Затем оно перекочевало в Англию, и я, посоветовавшись с сестрами Мариной, Дасей и мужем, позвонила советскому послу, чтобы сообщить о своем решении. Я хорошо помню, как писался этот удивительный портрет. Кустодиев был парализован и вынужден был наклонять холст к себе. А мы с сестрой Мариной ему позировали и остались запечатленными на заднем плане.

Мы трогательно распрощались. Я подарила на память Марфе Федоровне несколько дисков со своими записями.

…Размышляя о достижениях этих выдающихся русских людей на чужбине, я прихожу к выводу, что они, несмотря на отрыв от корней отечественной культуры, сумели обогатить мировую сокровищницу искусства. Безусловно, оторванность от родных пенатов осложнила их творческую работу, но талантливость и изобретательность русского человека, его необыкновенная приспособляемость к разным условиям жизни сослужили им добрую службу вдали от Отчизны.

За тридевять земель от родного края среди эмигрантов встречались и отъявленные недруги «большевизанской» России, недруги крикливые, скандальные, иной раз даже истеричные. Виктору Гюго принадлежит ставшее крылатым определение – какого человека следует считать самым ничтожным и презренным. Великий писатель считал таковым лакея палача. Такие лакеи, среди которых немало предателей Родины, власовцев, бывших карателей и других фашиствующих подонков и махровых антисоветчиков, есть где угодно – судьба разбросала их по всему белу свету. Во многих краях им нашлась поддержка и опора в самых реакционных эмигрантских кругах. В числе покровителей – руководители антисоветской эмиграционной печати, монархистские и реакционные газеты «Новое русское слово» в Нью-Йорке, парижская «Русская мысль», австралийская «Единение»… Бывших гитлеровских приспешников, группирующихся вокруг газетных редакций, объединяет не только ненависть к Советской власти, но и полнейшее моральное разложение. Именно они пытаются терроризировать наших соотечественников, организовывают жалкие антисоветские манифестации, подкупают незрелых юнцов, которые выполняют заказы своих хозяев, хулиганят на концертах советских артистов, пытаясь осложнить межгосударственные отношения. Схваченные за руку на месте преступления, юлят, скулят и готовы прибегнуть к любой низости, чтобы обелить свои черные души. Будучи в США и просматривая выходящие на русском языке газеты, я встречала под статьями подпись – Андрей Седых. Оказалось, что более одиозной фигуры, чем редактор «Нового русского слова» Я. Цвибак (он же Андрей Седых), пожалуй, трудно найти. Закончив в Париже «Школу политических наук», этот закоренелый сионист, делец и ярый антикоммунист устроился корреспондентом в милюковской газете «Последние новости», пропо ведуя на ее страницах идею неизбежного торжества буржуазии в России. Как только фашистские войска подошли к столице Франции, Цвибак с изрядной суммой в кармане, изъятой из кассы прекратившей свое существование милюковской газеты, оказался в Ницце, но там его заметили и отправили в тюрьму. Чтобы выбраться из каталажки, пришлось бить себя в грудь и клясться, что всю жизнь был антикоммунистом. Пристрастие «служить» людям Цвибак проявил сразу же, как только появился в Нью-Йорке, пристроившись в «Новом русском слове». Создав при газете «Фонд срочной помощи» и «Литературный фонд», якобы для оказания материальной помощи «состарившимся на чужбине и больным работникам русской культуры», Цвибак вместе с главным редактором М. Вейнбаумом просто-напросто на протяжении десятилетий занимался грабежом среди бела дня доверчивых людей, прикрываясь рассуждениями на филантропические темы.

Таких махинаторов и прохвостов можно найти и в других печатных органах за океаном. Чего только стоит бывший гитлеровский служака Н. Чухнов, редактор монархического журнальчика «Знамя России», верный защитник и друг террористов, лжецов и политических проституток. Или бывший агент гестапо, провокатор К. Болдырев, сутулую старческую спину которого еще недавно можно было встретить в нью-йоркских барах и кафе, редакциях эмигрантских газет на различных антисоветских сборищах, где он, как правило, выступал с позиций ярых антикоммунистов. На совести этого идеолога «антикоммунизма-солидаризма» были сотни и сотни жертв. В штате Пенсильвания под фамилией Смирнов проживал бывший начальник полиции, каратель Никифор Лучанинов, заживо сжегший в сумской тюрьме более 500 человек. Таких примеров можно привести еще много. Сколько в городах Америки было митингов, участники которых требовали от правительства, и в первую очередь от министерства юстиции, чтобы выслали из США нацистских головорезов и передали их правосудию тех стран, где они совершали свои гнусные преступления. Однако эти ничтожества успевали ретироваться, и меч правосудия становился бессильным.

Правда, бывали случаи, когда прогрессивно настроенные организации вмешивались в дела бывших служителей гестапо, не давая им возможности проживать в той стране, куда они собирались приехать. Я хорошо помню, как австралийская общественность дала отпор бывшему начальнику полиции Латвии В. Янумсу, прямо виновному в массовых расстрелах заложников и мирного населения республики. Этот латвийский фюрер, приглашенный реакционными кругами Австралии, так и не был допущен на землю континента.

– Да мало ли всякой нечисти живет в мире, – говорил мне один из старых эмигрантов и руководителей «Русского центра» в Сан-Франциско П. Клыков. – Продают и Родину и себя. Но вы должны помнить, что основная масса эмигрантов несет в своих сердцах сыновью любовь к России. Это высокое чувство связывает их с Россией, не позволяет ни на минуту забыть родную землю, в которой вечным сном спят деды и прадеды. Да разве такое можно забыть?

К сожалению, оказывается, можно. И тут нет вины тех, кто не помнит или не знает Родины. Не раз приходилось мне встречаться с детьми и внуками соотечественников, родившимися за рубежом. Они почти не владеют родным языком и, как ни прискорбно, иногда утрачивают интерес к родине отцов и дедов. Разговор с ними наводил на мысль, что для такой молодежи становится навсегда потерянной родина их предков. Конечно, сказывается огромное влияние чужеземного быта, да и родителям бывает некогда следить за воспитанием детей – тревога за день завтрашний редко покидает эмигрантов, а борьба за кусок хлеба на чужбине выматывает все силы. Нередко отцы и матери теряли своих детей, не поспевая за молодыми на дорогах ассимиляции.

И все же связь с Родиной у многих тысяч людей, живущих от нее за сотни верст, за морями и океанами, остается неразрывной. Любые невзгоды, любой произвол властей не в состоянии уничтожить в них русскую душу, убить чувство национальной принадлежности к своему народу. Но, чтобы так было и впредь, нужно прежде всего хорошо владеть родным языком. Ведь не случайно выдающийся русский педагог К. Ушинский говорил: «В языке одухотворяется весь народ и вся его родина».

В Сан-Франциско я с грустью слышала, как наши соотечественники изъясняются по-русски примерно так: «Я не имею двоих зубов у нисшей челюсти». «Приезжай на ленч в половину после двенадцати». «Он высматривает прекрасно и вызывает в женском поле неотразимый эффект». «Закуска приготовлена во внимание русского вкуса». В одном из похоронных отчетов прочла: «Они выехали на кладбище, сопутствуемые нога в ногу ненастной погодой, но, поглощенные печальными чувствами, были равнодушны до дождя и до ветру».

В Париже я слушала на русском языке службу в церкви Сен-Клу. Хор слаженный, поют красиво, но все же истово молящиеся старушки на паперти говорят с большим акцентом.

…Да, русский, родной язык за рубежом стал скудеть, обедняясь все больше и больше. Я это чувствую не только во время общения с эмигрантами, но и читая их письма, которые постоянно получаю. Старшее поколение ошибок делает меньше, молодежь и люди среднего возраста не в ладу с лексикой, стилистикой, не говоря о синтаксисе и пунктуации. Я не филолог, однако вольное обращение с русским языком мне далеко не безразлично. Очевидно, изучение русского языка в иных странах не всегда отвечает тем требованиям, которые к нему предъявляются жизнью. Ведь ни для кого не секрет, что русский язык приобрел за рубежом в последнее время большое значение, он стал языком международных съездов и конференций, на нем паписаны важнейшие договоры и соглашения. И тем более обидно, когда прекрасный язык Пушкина и Толстого, Достоевского и Тургенева, Чехова и Горького, пользующийся заслуженной славой и признанием всего человечества, либо искажают, либо доводят до шаблона. «Русский язык, – писал А. Куприн, – в умелых руках и опытных устах – красив, певуч, выразителен, гибок, послушен, ловок и вместителен». Такого же мнения был и П. Мериме, считавший наш язык «богатейшим из всех европейских наречий».

Признаюсь, мне приятно слушать за рубежом красивую русскую речь из уст не только моих соотечественников, оказавшихся на чужбине, но и людей, специально выучивших этот язык. Таких я встречала не раз на разных меридианах. Например, бывший президент Финляндии Урхо Калева Кекконен (кстати, большой друг нашей страны) живо интересовался происхождением и значением старинных русских слов, еще бытующих в нашей речи. И когда в советском посольстве он на русском языке исполнил две народные песни (дуэтом с народным артистом РСФСР А. Розумом), я поняла, что изучал Кекконен русский язык не зря – президент очень верно уловил в лирической народной песне истинную национальность, открыв в ней кладезь русской словесности, поразившись и гаммой настроений – от безоглядного веселья до щемящей грусти.