Чтение онлайн

Кира доставала бутылку водки из холодильника.

Жанне было около сорока. Родилась она в Можайской колонии. Мать ее выпустили по амнистии. И та, освободившись, работала дворником, поскольку в другие места не брали. Побухивала, водила мужиков домой, а когда Жанне исполнилось семь лет, мать лишили родительских прав. Это была больная тема. С мужем поговорить по душам не получалось. Кира же слышала все это много раз. У нее и самой была вечно кровоточащая рана, и потому она испытывала неизменный интерес к подобным историям. Ей будто хотелось вычерпать всю грязь и боль этого мира, чтобы добраться до дна. Ведь должно же быть где-то это чертово дно.

— Она забухала, и ее с работы поперли. А хата от работы была. Знаешь, дворникам дают квартиры на первом этаже. — Жанна опрокинула очередной стопарик, не дыша, потянулась к мойве, закусила и только тогда выдохнула.

Кира задавала вопросы. Эта история не переставала быть для нее интересной. Иногда в мозгу Жанны всплывали новые подробности. Как на сеансе у психотерапевта, она входила в транс, и на какое-то время чудесным образом устанавливалась связь с прошлым.

— Ты помнишь, как тебя забрали?

Жанна воодушевлялась, заправляла жидкие крашеные волосы за уши и рассказывала:

— Да. Я неделю уже не жрала ничего, кроме пышек. Она же меня в пышечные водила. Лето было. Мы в подвале жили. А я, прикинь, помню, у меня от голода руки тряслись, когда я эти пышки ела. Но я вот думаю…

Жанна разлила еще по стопкам.

— Я думаю, — продолжила она, — раз она меня в пышечные водила, значит, любила меня. Заботилась, понимаешь. Где уж она деньги брала, я не знаю. И вот раз мы спим с ней в подвале. И вдруг нас тетки какие-то будят. Повели меня из подвала. А мать — в крик. Бьется как в тисках. Орет: «Не отнимете дите мое, суки позорные! Моя она!» Двое ее держат. Она вырывается. Кричит: «Руки вам щас перегрызу, бляди!» Вот так меня забрали в детский дом.

— Вы виделись потом?

— Она письмо мне написала из тюрьмы. — Жанна зацепила вилкой за хвост мойву, и та беспомощно повисла. — Ее посадили, за что, не знаю. За тунеядство, что ли? А может, было за что. Короче, писала она мне: «Жанночка, я сейчас познакомилась с очень хорошим человеком — дядей Петей, он тут в тюрьме работает, когда я освобожусь, мы тебя обязательно заберем. Я тебя люблю и никогда не брошу». Это мне семь лет было. А когда восемь исполнилось, пришла воспитательница, вывела меня из комнаты и сказала, что мать моя умерла. От приступа астмы.

Жанна правой рукой подняла стопку, одним глазом зорко поглядывая на болтающуюся на вилке мойву в левой руке. И вот так, подняв две руки, как дирижер, скомандовала:

— Давай выпьем за материнскую любовь, которой не страшны никакие преграды!

— Давай, — согласилась Кира.

И они выпили.

— Я же помню, у нее астма была. Помню, мы дома были, а у нее приступ начался. Она задыхается. А у нас телефона нет. Она сидит, хрипит и сказать ничего не может. Рот открывает, как рыба, а я понять ничего не могу. Потом поняла. Побежала к соседям, они скорую вызвали. Обошлось тогда.

У Жанны выступили слезы на глазах.

— Как же так вышло, не пойму я, что человек у них в камере умер? Не одна же она там была. Это она вот так же сидела, хрипела, рот открывала, как рыба, а они, значит, суки конченые, в это время у себя чай пили и конфетками закусывали? Да?

— Как у тебя с Павликом? — поинтересовалась Кира.

Жанна разлила водку по стопкам, чокнулась с Кирой, выпила, закусила.

— Сказала ему, что к тебе иду, а он мне кулаком погрозил. — Жанна изобразила Павлика, скривившегося в страшной гримасе и потрясающего кулаком. — Будешь, говорит, бухать с этой черномазой лахудрой, кровянкой у меня умоешься!

Кира от души рассмеялась, представив себе грозного Павлика.

— Он же сам всего полгода не пьет.

— Ну! А я че говорю, — заплетающимся языком ответила Жанна.

Кира могла бы спросить, зачем же она с таким гондоном живет, но не спросила, поскольку считала, что задавать такие вопросы глупо, как и ждать на них вразумительные ответы. * * *

Жанну развезло, и она с трудом обувалась. Долго топталась у порога, обнималась с Кирой.

— А давай, Кирка, я тебя с нашими детдомовскими познакомлю. Они ж мне как родные. У нас встреча скоро. Пойдешь?

— Конечно, пойду.

— Заметано!

Приехал лифт.

— Ты охуительная, слышишь? — бормотала Жанна, с трудом удерживая двери лифта. — Ты пиздец какая охуительная. Помни об этом!

И чтобы Кира никогда не забывала об этом, она нахмурила лоб и погрозила пальцем. * * *

Киру немного отпустило. Было ощущение, что она приняла большую дозу обезболивающих препаратов. Разговор с Жанной и чудодейственные свойства водки сделали свое дело. Боль отступила и затаилась в темном углу. Завтра она вернется. Но это будет завтра. 6

Прошла неделя, и Кира заметила, как у нее появилась странная привычка. На семинарах, на заседаниях кафедры, в очереди в кассу, в метро она вытаскивала из кармана телефон, бросала быстрый взгляд на экран, прятала обратно и в течение следующих двух-трех минут придерживала этот «черный ящик» рукой в кармане, будто боялась потерять.

Сережа не знал ее нового адреса и не мог ни с того ни с сего появиться на пороге. В то же время Киру на Дыбенко знала каждая собака, и при желании и незначительных усилиях найти ее не составляло труда.

Вчера, к примеру, столкнулась она на выходе из метро с Веруней. Сначала Киру нашла Герда: учуяв ее в толпе, псина завизжала, запрыгала. Люди стали шарахаться. Кто-то крикнул: «Осторожно, бешеная!» На визг Герды с разных сторон повыскакивали остальные собаки, и только потом из-за ларьков появилась Веруня.

— Помнят они тебя, — проговорила Веруня, поглядывая на стаю с гордостью, как смотрят на детей, которые выросли умными и красивыми. — Покурим?

Веруня с Кирой отошли за метро. Собаки побежали в парк, носились среди кустов и деревьев, шуршали листьями, но далеко не уходили.

— Видела я мамашу. Она вообще не в курсах. Не вкуривает, че с ним за байда такая происходит. Подходила ко мне, спрашивала, где мумие достать и кукурузные рыльца. Народная медицина рулит.

Веруня сплюнула на асфальт.

— Как он? — спросила Кира.

— Звонил. Переламывается. Приходить запретил строго-настрого. Типа, хата на осадном положении. Просил передать всем, чтобы тебя не беспокоили. Сказал, не хочу своим говнищем портить ее светлую жизнь.

Веруня поправила полы своей фетровой шляпы. «Новая», — подумала Кира. Шляпа была старая и даже местами дырявая, но, похоже, Веруня отхватила ее недавно и носила со свойственным ей достоинством. Есть у нее все-таки свой стиль.