Надвигающийся кризис: Америка перед Гражданской войной, 1848-1861
Шрифт:
К 1860 году южане остро осознавали своё меньшинство и уязвимость перед аболиционистской агитацией. После Харперс-Ферри по Югу прокатилась волна страха, которая немного утихла весной, а затем вновь поднялась во время президентской кампании. Появились сообщения о тёмных заговорах с целью восстания рабов, которые организовывали подстрекатели-аболиционисты, проникавшие на Юг под видом торговцев и странствующих настройщиков пианино. Хотя слухи редко подтверждались, они обычно изобиловали подробностями: заговоры раскрывались, убийства, изнасилования и поджоги предотвращались, а злоумышленники наказывались. Некоторое время атмосфера была такова, что любой пожар неизвестного происхождения или смерть белого южанина по непонятным причинам могли стать поводом для сообщения о поджоге или отравлении. И редакторы, не более защищенные, чем их читатели, превращали в «новости» фантазии общества, одержимого страхом восстания рабов и апокалиптическими видениями ужасного возмездия. [896]
896
Crenshaw, Slave States in the Election of 1860, pp. 89–111; Nichols, Disruption, pp. 351, 367.
Когда Линкольн наконец был избран, жителей рабовладельческих штатов не объединяло ни стремление к южному национализму, ни к южной республике, ни даже к политическому сепаратизму. Но их объединяло чувство страшной опасности. Их также объединяла решимость защищать рабство, противостоять аболиционизму и заставить янки признать не только их права, но и их статус вполне приличных, уважаемых людей. «Я — южанин, — утверждал на съезде в Балтиморе делегат из Миссури, — я родился и вырос под солнечным небом Юга. Ни одна капля крови в моих жилах никогда не текла к северу от линии Мейсона и Диксона. Мои предки вот уже 300 лет спят под дерном, укрывающим кости Вашингтона, и я благодарю Бога, что они покоятся в могилах честных рабовладельцев». [897]
897
Н. К. Клейборн, 22 июня 1860 г., в Murat Halstead, Caucuses of 1860 (Columbus, 1860), p. 239.
Движимые этим глубоко защитным чувством, жители Юга также были склонны принять толкование Конституции, максимизирующее автономию отдельных штатов. Согласно этой точке зрения, каждый штат при ратификации Конституции сохранил свой полный суверенитет. Штаты уполномочили федеральное правительство, как своего агента, осуществлять для них коллективное управление некоторыми функциями, вытекающими из суверенитета, но они никогда не передавали сам суверенитет и могли в любой момент возобновить осуществление всех суверенных функций путем принятия акта об отделении, принятого на том же съезде штатов, который ратифицировал Конституцию. Какой бы заумной и антикварной она ни казалась сейчас, принятие этой доктрины большинством граждан Старого Юга придало ей историческое значение, не зависящее от её обоснованности как конституционной теории. Невозможно понять раскол между Севером и Югом, не признав, что одним из факторов этого раскола было фундаментальное разногласие между секциями относительно того, является ли американская республика унитарной нацией, в которой штаты объединили свои суверенные идентичности, или плюралистической лигой суверенных политических единиц, объединенных в федерацию для определенных совместных, но ограниченных целей. Возможно, Соединенные Штаты — единственная нация в истории, которая на протяжении семи десятилетий вела себя политически и культурно как нация и неуклонно укреплялась в своей нации, прежде чем решительно ответить на вопрос, была ли она нацией вообще. Создатели Конституции намеренно оставили этот вопрос в состоянии благодушной двусмысленности. Они сделали это по наилучшей из возможных причин, а именно потому, что штаты в 1787 году безнадежно расходились во мнениях по этому поводу, и некоторые из них отказались бы ратифицировать Конституцию с явно выраженной национальной направленностью. Таким образом, фраза «Epluribus unum» была как загадкой, так и девизом. Максимум, чего смогли добиться националисты 1787 года, — это создать рамки, в которых могла бы расти нация, и надеяться, что она будет расти именно там. Но юридический вопрос о природе Союза остался под вопросом и стал предметом споров. Ведущими представителями обеих сторон были юристы, которые в основном ограничивались тем, что делали изысканные выводы из точных формулировок Конституции и следили за каждой подсказкой о намерениях её создателей. Как выяснилось, в этом виде дедуктивных рассуждений у защитников государственного суверенитета были довольно веские аргументы, состоящие в основном из пяти доводов:
Во-первых, во время принятия Статей Конфедерации, предложенных в 1777 году и ратифицированных в 1781 году, штаты прямо указали, что «каждый штат сохраняет свой суверенитет, свободу и независимость», а в договоре, которым Великобритания признала независимость в 1783 году, каждый из тринадцати штатов был назван отдельно и признан «свободным, суверенным и независимым государством». [898]
Во-вторых, когда в 1787 году была принята Конституция, её ратифицировал каждый штат, действуя отдельно и только для себя, так что ратификация необходимым количеством штатов (девятью) не сделала бы ни один другой штат членом «более совершенного союза» в соответствии с Конституцией, если бы этот другой штат не ратифицировал её. [899] Правда, в преамбуле говорилось: «Мы, народ Соединенных Штатов… постановляем и учреждаем настоящую Конституцию», и Дэниел Уэбстер, великий толкователь Конституции и великий оракул национализма, ввел изменение «Мы, народ» как доказательство того, что граждане всех штатов объединяются в единый Союз. [900] Но термин «народ» использовался не для того, чтобы указать, что ратифицирует Конституцию один народ, а не тринадцать, а скорее для того, чтобы провести различие между действиями правительств штатов и действиями граждан, осуществляющих свою высшую власть. В соответствии со Статьями, центральное правительство получало свою власть от правительств штатов, а они, в свою очередь, получали свою власть от народа. Таким образом, центральное правительство могло действовать только в отношении правительств штатов, а не непосредственно в отношении граждан. Но согласно конституциям штатов и Конституции 1787 года, народ каждого штата (или народ тринадцати штатов) двумя отдельными актами учредил для себя два отдельных правительства — правительство штата, действующее на местном уровне только для данного штата, и центральное правительство, действующее коллективно для всех штатов вместе. Ни одно из правительств не создавало другое; ни одно из них не подчинялось другому; это были правительства-координаты, оба санкционированные непосредственно действиями граждан, оба действующие непосредственно на граждан без необходимости посредничества через механизм другого правительства, и оба подчиняющиеся высшей власти не одного или другого, [901] а избирателей, которые их учредили. Это была поистине дуалистическая система. Таков был реальный смысл термина «Мы, народ», и в Конвенте его авторы изначально планировали использовать формулировку, которая позволила бы избежать путаницы, возникшей впоследствии. Они договорились перечислить поименно, один за другим, «народ» каждого из тринадцати штатов по отдельности в качестве рукополагающей и учреждающей стороны. Но, осознавая неловкость, которая возникла бы, если бы Конституция назвала членом Союза штат, народ которого впоследствии отказался ратифицировать её, они заменили термин «Мы, народ Соединенных Штатов», используя его как множественное, а не как единственное число. [902]
898
Генри Стил Коммагер (ред.), Документы американской истории (7-е изд., 2 тома; Нью-Йорк, 1963), I, 111, 117.
899
Северная Каролина ратифицировала Конституцию только 21 ноября 1789 года, а Род-Айленд — только 29 мая 1790 года, и ни один из этих штатов не был членом Союза, когда Вашингтон стал президентом.
900
Например, речь Вебстера в Сенате, 27 января 1830 года, в Регистре дебатов в Конгрессе, 21 Cong., 1 sess., cols. 74, 77. Уэбстер утверждал, что полномочия, которыми наделялось новое правительство, совершенно четко понимались как предоставленные (1) не каким-либо штатом или (2) народом какого-либо штата, а (3) народом Соединенных Штатов. Поскольку единственное, что делало Конституцию применимой в любом штате, — это ратификация конвенцией этого штата, очень трудно найти рациональное обоснование для отказа Вебстера от пункта (2).
901
Разумеется, утверждается, что этот координатный статус отменяется и федеральное главенство устанавливается Статьей VI Конституции, которая провозглашает, что Конституция и «Законы Соединенных Штатов, которые должны быть приняты во исполнение их… должны быть Высшим законом страны». Но согласно теории дуалистической системы федеральное верховенство не следует. Вместо этого можно утверждать, что каждый штат, приняв две конституции — одну самостоятельно, для решения местных вопросов, контролирующую только правительство штата, и другую совместно с другими штатами, для решения общих вопросов, контролирующую как правительства штатов, так и федеральное правительство, — не уменьшает своей автономии, предусматривая, что в случае конфликта между двумя конституциями приоритет отдается последней. Положение о «высшем законе» придает федеральному закону силу только в том случае, если он «соответствует» Конституции. Поскольку обе конституции исходят от одного и того же органа власти — народа штатов, действующего в одном случае раздельно, а в другом — совместно, окончательный вопрос заключается не в том, какая конституция должна иметь силу в случае конфликта, а в том, какое правительство — федеральное или штата — должно выступать в качестве арбитра для народа штата при толковании конституции, о которой идет речь. Должен ли каждый штат выступать в качестве собственного арбитра, как утверждали Джефферсон и Мэдисон в резолюциях Вирджинии и Кентукки 1798 года; или же в качестве арбитра должна выступать федеральная судебная власть, как в делах Флетчер против Пека (1810) и Коэнс против Вирджинии (1821), когда Верховный суд заявил о своём праве объявить акт законодательного собрания штата недействительным, если он противоречит федеральной конституции, и отменить решение высшего суда штата?.
902
Клинтон Росситер, 1787: The Grand Convention (New York, 1966), p. 229; преамбулу в том виде, в каком она была представлена комитетом по деталям 6 августа 1787 года, и в том виде, в каком она была возвращена комитетом по стилю, см. Charles C. Tansill (ed.), Documents Illustrative of the Formation of the Union of the American States (Washington, 1927), pp. 471, 989.
В-третьих, работа конвента ясно показала, что его члены сознательно взялись за решение вопроса о том, может ли федеральное правительство принуждать правительство штата, и положительно отказались наделять его такими полномочиями. [903]
В-четвертых, на момент ратификации три государства специально оставили за собой право возобновить полномочия, которые они предоставляли своими ратификационными актами. [904]
903
29 мая 1787 года Эдмунд Рэндольф внес на рассмотрение конституционного конвента резолюции, в том числе положение о том, что «национальный законодательный орган должен быть уполномочен… призывать силу Союза против любого члена Союза, не выполняющего свои обязанности в соответствии с его статьями». Этот вопрос был рассмотрен 31 мая. Мэдисон был, по-видимому, единственным оратором. Он выступил против, сославшись на то, что «использование силы против государства будет больше похоже на объявление войны, чем на применение наказания, и, вероятно, будет рассматриваться стороной, подвергшейся нападению, как расторжение всех предыдущих договоров, которыми она могла быть связана». Он предложил отложить, и предложение было принято единогласно. Tansill, Documents, pp. 117, 131. Эндрю К. Маклафлин, «Конституционная история Соединенных Штатов» (Нью-Йорк, 1935), стр. 598, предлагает аргумент, что действие этой резолюции не означало того, что она, по-видимому, означала.
904
Ратификация Вирджинии от 27 июня 1788 года гласила, что «полномочия, предоставленные по Конституции народом Соединенных Штатов, могут быть возобновлены им, когда бы они ни были извращены к его ущербу или угнетению». В ратификационной грамоте Нью-Йорка от 26 июля говорилось: «Мы, делегаты, заявляем и делаем известным, что полномочия правительства могут быть возобновлены народом, когда это станет необходимым для его счастья»; Род-Айленд от 29 мая 1790 года принял то же положение, что и Нью-Йорк. Tansill, Documents, pp. 1027, 1034, 1052.
В-пятых, сохранение целостности штатов было отражено в структурных особенностях нового правительства, которые предусматривали, что штаты должны быть представлены в Сенате поровну, что только штаты могут голосовать на выборах президента, что только штаты могут ратифицировать поправки к Конституции, и что, согласно Десятой поправке к Биллю о правах, «полномочия, не делегированные Соединенным Штатам Конституцией и не запрещенные ею штатам, сохраняются за штатами соответственно или за народом». [905]
905
Стало истиной, что правительство, созданное в соответствии с Конституцией, не было ни полностью федеральным, ни полностью национальным, а было смешанным. Лучший анализ природы этой смеси дан Мэдисоном в «Федералисте», номер 39. Уильям Патерсон заявил, что «поскольку в некоторых отношениях штаты должны рассматриваться в их политическом качестве, а в других — как округа отдельных граждан, эти две идеи, вместо того чтобы быть противоположными друг другу, должны быть объединены; что в одной ветви должен быть представлен народ, а в другой — штаты». Tansill, Documents, p. 297.
На основе этих аргументов политические теоретики Юга разработали доктрину государственного суверенитета и, исходя из неё, права на отделение. Резолюции Вирджинии и Кентукки 1798 года, написанные Джефферсоном и Мэдисоном, утверждали суверенитет штатов и объявляли каждый штат «судьей… способа и меры возмещения ущерба» в случаях, когда федеральное правительство могло нарушить Конституцию. В 1803 году Сент-Джордж Такер из Вирджинии в трактате о Конституции утверждал, что каждый штат, «все ещё суверенный, все ещё независимый… способен… возобновить осуществление своих функций в самых неограниченных пределах». Позже Спенсер Роан и Джон Тейлор из Вирджинии, а также Роберт Й. Хейн из Южной Каролины в своих знаменитых дебатах с Уэбстером добавили убедительные подтверждения суверенитета штатов. В 1832 году в документах Кэлхуна о нуллификации штатов была дана классическая формулировка той же доктрины. Кэлхун не хотел отделения и не делал акцент на доктрине сецессии, но он четко сформулировал своё мнение о том, что конечным выходом штата из Союза является выход из него. В 1840 году Абель П. Апшур из Вирджинии опубликовал трактат, который современный критик назвал «возможно, самым сильным историческим анализом в поддержку государственного суверенитета… из когда-либо написанных…». Три года спустя Генри Сент-Джордж Такер, профессор права, как и его отец, собрал существующие аргументы и добавил несколько своих. Перед смертью в 1850 году Кэлхун вновь обсудил природу Союза в своей работе «Рассуждения о Конституции». К этому времени доктрина сецессии стала для большинства политически мыслящих южан основополагающим догматом южной ортодоксии. [906]
906
Историческая литература о развитии доктрины сецессии скудна. Краткое, но очень толковое изложение — Carpenter, The South as a Conscious Minority, pp. 171–220. Также см. Ульрих Боннелл Филлипс, «Литературное движение за сецессию», в «Исследованиях по истории и политике Юга, приписанных Уильяму Арчибальду Даннингу» (Нью-Йорк, 1914), с. 33–60; Уильям Э. Додд, «Джон Тейлор: Пророк сецессии», в Исторических документах Джона П. Бранча, 1908 (Ашленд, штат Ва, 1908), стр. 214–252; статьи и переписка Спенсера Роана, там же, 1905, стр. 51–142, и 1906, стр. 78–183.
Конечно, среди южан было немало тех, кто предпочитал отстаивать право на революцию, провозглашенное в Декларации независимости. Но во время кризиса 1846–1850 годов южное большинство придерживалось права на отделение, и Джеймс М. Мейсон в 1860 году мог сказать: «К счастью для случая и его последствий, этот вопрос в Виргинии не является открытым. Наш почтенный штат всегда утверждал, что наша федеральная система — это конфедерация суверенных держав, а не объединение штатов в один народ… Если какой-либо штат считал, что договор нарушен и угрожает его безопасности, то такой штат, как суверенное право, мог самостоятельно определять…как способ, так и меру возмещения ущерба». [907]
907
В книге «Юг как сознательное меньшинство» (Carpenter, South as a Conscious Minority, pp. 194–200) обсуждается предпочтение некоторых южан заявлять о праве на революцию, а не о праве на сецессию. Цитата из Мейсона, взятая из Richmond Enquirer, 23 ноября 1860 г., приведена на с. 200.
Против защитников этой доктрины защитники национализма выступили не так удачно, как могли бы, отчасти потому, что они приняли предположение, что природа Союза должна быть определена юридическими средствами, как если бы речь шла о договорном праве. Однако на самом деле природа Союза постоянно менялась, по мере того как увеличивалось число штатов, пока число штатов, создавших Союз, не превысило число штатов, которые Союз создал. В период с 1804 по 1865 год в Конституцию не было внесено ни одной поправки, что стало самым продолжительным интервалом в истории США. Но в то время как текст хартии оставался неизменным, сама республика претерпевала изменения.
Появились тысячи форм экономической и культурной взаимозависимости. Такие изменения не происходят без соответствующих изменений в отношении людей, и в век разгула национализма во всём западном мире, вероятно, не было народа, который бы довел национальный патриотизм и самовосхваление до большей степени, чем американцы, включая Юг. Независимо от договоренностей, достигнутых в 1787 году, национализм изменил природу Союза и стал ответом на загадку pluribus or unum. Но национализм рос разными темпами и по-разному на Севере и Юге, и к 1860 году эти части оказались разделены общим национализмом. Каждая из них была предана своему собственному образу Союза, и каждая часть отчетливо осознавала, что её образ не разделяется другой. Юг не знал, насколько безжалостно его северные союзники-демократы готовы расправиться с любым, кто попытается нарушить Союз. Север не представлял, как яростно юнионисты, ценившие Союз для себя, будут защищать право других южан отвергать его для себя и распадаться, не подвергаясь притеснениям.
Двойная направленность лояльности южан даже в 1860 году позволила одному автору метко сказать, что к тому времени Юг превратился в королевство, но нацией он стал только после того, как оказался в горниле Гражданской войны. [908] Внутри этого королевства существовали острые разногласия между сторонниками южной Конфедерации и теми, кто выступал за сохранение Союза. Однако под этими разногласиями скрывался консенсус по двум важным пунктам. Большинство южных юнионистов разделяли с сецессионистами убеждение, что ни один штат нельзя принуждать оставаться в Союзе, и большинство из них также верили в отделение как в теоретическое право. Вопрос о том, было ли оно оправданным или целесообразным, ещё можно обсуждать. Но для южан в целом право штата на отделение, если он решит это сделать, стало стать статьей веры.
908
Генри Сэвидж-младший, Семена времени: истоки южного мышления (Нью-Йорк, 1959), с. 49–136.