Чтение онлайн

Даже в манифестах самозваных хранителей южного германизма не отражен порыв реализовать уникальный потенциал уникального общества. Они жаловались не на то, что Союз препятствовал рождению сильной, но подавленной культуры, а на то, что их культурная зависимость от янки была унизительной. Почему южные дети должны изучать учебники, написанные и изданные на Севере и несовместимые с южными ценностями? Почему южные читатели должны подписываться на северные журналы вместо того, чтобы поддерживать южные журналы, публикующие южных авторов? Частота и назойливость этих вопросов свидетельствует о довольно самосознательном литературном ирредентизме очень небольшого числа южных писателей, но они также являются ярким доказательством отсутствия культурного самосознания у большого числа южных читателей, которые игнорировали эти мольбы и продолжали получать литературу с Севера. Борющиеся авторы Юга хотели не отделения от Севера, а его признания. Почему северные критики должны настаивать на восхвалении доггеров Джона Гринлифа Уиттиера, игнорируя при этом гений Уильяма Гилмора Симмса? Невыносимо было, когда «Atlantic Monthly» характеризовал Юг как грубую и подлую олигархию, не освященную древностью и не украшенную культурой. Но вместо отделения они хотели избежать снисходительного отношения метрополии к провинциалам, добиться какого-нибудь литературного триумфа, который заставил бы Север признать заслуги южан. Тем временем они отвечали добром на добро, унижая северное общество как наемническое, материалистическое, лицемерное, безбожное, плохо воспитанное и лишённое всякого класса джентльменов. [868] В 1858 году видный историк из Теннесси заявил: «Высокопарный дух Новой Англии выродился в клановое чувство глубокого янкиизма… Массы Севера продажные, коррумпированные, жадные, подлые и эгоистичные». Но «гордый кавалерский дух Юга», добавил он, не только сохранился, но и «усилился». [869] В начале 1860 года Роберт Тумбс заметил в Сенате: «Чувство общности интересов и общей судьбы, на котором только и может надежно и прочно покоиться общество, … быстро проходит». [870] Позже в том же году условия напомнили Фрэнсису Либеру слова Фукидида о Греции времен Пелопоннесской войны: «Греки больше не понимали друг друга, хотя говорили на одном языке». [871] По мере развития движения за отделение антитезы становились все более резкими, а стереотипы превращались в карикатуры. «Союз янки» был «мерзким, гнилым, неверным, пуританским и негропоклонническим». [872] Люди Юга происходили от кавалеров, люди Севера — от круглоголовых; люди Юга — от норманнов-завоевателей 1066 года; люди Севера — от покоренной расы саксов. [873] С такими дуализмами было легко перейти к мнению, что день братства «прошел, безвозвратно прошел», или что Север и Юг должны разделиться не из-за избрания Линкольна, а из-за «несовместимости, растущей из двух систем труда, кристаллизующих в себе две формы цивилизации». [874]

В декабре 1860 года, когда Южная Каролина отделилась, она дала официальное подтверждение всем этим идеям в Обращении народа Южной Каролины. «Конституция Соединенных Штатов, — говорилось в нём, — была экспериментом. Эксперимент заключался в том, чтобы объединить под одним правительством народы, живущие в разных климатических условиях, имеющие разные занятия и институты». Короче говоря, эксперимент провалился. Вместо того, чтобы сблизиться, районы ещё больше отдалились друг от друга. К 1860 году «их институты и промышленные занятия сделали их совершенно разными народами… Все братские чувства между Севером и Югом утрачены или превратились в ненависть; и мы, южане, наконец, оказались вынуждены объединиться под влиянием суровой судьбы, которая управляет существованием наций». [875]

В течение зимы, когда происходило отделение, Юг непрерывно выпускал подобные заявления — все они утверждались с такой интенсивностью, что наводили на мысль о подъеме южного национализма до его полного созревания, триумфа и неоспоримого воплощения. [876] Если бы антипатию к янки и антипатию к Американскому союзу можно было бы приравнять, такой вывод мог бы быть обоснованным. Но чувство гнева и страха, которое часть общества может испытывать по отношению к другой части, — это не то же самое, что культурные различия между двумя разными цивилизациями. Враждебность к другим элементам Союза также не обязательно означала враждебность к самому Союзу. На Юге все ещё сохранялся активный союзный национализм, и, несмотря на всю эмоциональную ярость, в американском обществе накануне отделения, вероятно, было больше культурной однородности, чем в момент создания Союза или чем будет столетие спустя. Большинство северян и большинство южан были фермерами, возделывавшими свою землю и хранившими яростную преданность принципам личной независимости и социального равенства. Они гордились наследием революции, Конституцией и «республиканскими институтами», а также невежеством в отношении Европы, которую они считали упадочной и бесконечно уступающей Соединенным Штатам. Их также объединяли несколько нетерпимый, ортодоксальный протестантизм, вера в сельские добродетели и стремление распространять на сайте евангелие о тяжелом труде, приобретении и успехе. Южные аристократы могли бы пренебрежительно относиться к этим последним качествам, но хлопковая экономика сама по себе была ярким доказательством того, что южане ими обладали. Развитие пароходов, железных дорог и телеграфа породило внутреннюю торговлю, которая все больше сближала регионы в экономическом плане, и породило общенациональную веру в американский прогресс и величие судьбы Америки. Юг участвовал во всех этих событиях, и кризис 1860 года стал результатом передачи власти в гораздо большей степени, чем того, что некоторые авторы называют расхождением двух цивилизаций. [877]

О том, что южный национализм все ещё не достиг кульминации, свидетельствует преданность Союзу значительной части населения Юга. На выборах 1860 года южные избиратели могли выбирать между двумя ярыми защитниками Союза — Дугласом и Беллом — и одним кандидатом, который отрицал, что выступает за воссоединение. Кандидаты-юнионисты набрали 49 процентов голосов в семи штатах первоначальной Конфедерации. [878] Даже после избрания Линкольна юнионизм сохранился в этих штатах и продолжал доминировать на верхнем Юге. Значительная часть бывших вигов, поддержавших Белла на выборах, смело подтвердила свой юнионизм. Газета «Виксбургский виг» заявила: «Отделение — это измена». Она также предсказывала последствия отделения: «раздоры, разногласия, кровопролитие, война, если не анархия». Отсоединение было бы «слепым и самоубийственным курсом». [879] Юнионисты также осуждали сторонников отделения за их безответственность. Губернатор Луизианы с сожалением отметил, что о распаде Союза говорят «если не с абсолютным легкомыслием, то с положительным безразличием»; а Александр Х. Стивенс пожаловался, что сецессионисты на самом деле не хотят возмещения своих обид; они «за разрыв» только потому, что «устали от правительства». [880] На верхнем Юге юнионисты напоминали друг другу о важности их материальных связей с Севером. Сенатор Криттенден из Кентукки в 1858 году отмечал, что «само разнообразие… ресурсов» двух секций ведет к взаимозависимости и является «причиной естественного союза между нами». В 1860 году одна из газет Теннесси заявила: «Мы не можем обойтись без их (Севера) продукции, а они не могут обойтись без нашего риса, сахара и хлопка». [881]

Кроме того, сам Союз оставался бесценным достоянием, «империей свободных людей», по словам одного южного президента, с «самым стабильным и постоянным правительством на земле». [882] «Как нация, — писала газета из Северной Каролины, — мы обладаем всеми элементами величия и могущества. Мир улыбается нам со всех концов земного шара; материальное процветание, не имеющее аналогов в летописи мира, окружает нас; наша территория охватывает почти весь континент; мы наслаждаемся широко распространенным интеллектом и всеобщим изобилием; мы счастливы; МЫ СВОБОДНЫ». [883]

Национализм Юга пришёл, но национализм Союза ни в коем случае не ушёл. Иногда, правда, человек мог заявить о своей верности и тому, и другому в одном дыхании. Так, Александр Х. Стивенс ещё в 1845 году заявил: «Мой патриотизм охватывает, я верю, все части Союза, … но я должен признаться, что мои чувства привязанности наиболее горячи к тому, с чем связаны все мои интересы и ассоциации… Юг — мой дом, моё отечество». [884]

Для того, кто считает национализм уникальной и исключительной формой лояльности, разделение Юга на национализм Союза и национализм Юга, а также переход людей из одного лагеря в другой будут выглядеть как своего рода политическая шизофрения. Но если рассматривать национализм лишь как одну из форм групповой лояльности, становится легче понять, что выбор между национализмом Союза и национализмом Юга был, по сути, вопросом средств — вопросом о том, в каком обществе рабовладельцы будут в большей безопасности: в Союзе или в южной Конфедерации. В Союзе 1787 года Югу было очень хорошо: он был разделен на две части, в нём отсутствовала централизованная власть, а главное — он снисходительно относился к рабству. По мере того как эти преимущества уменьшались, люди стали говорить о Союзе 1787 года как о «Старом Союзе», а Юг с ностальгией и благоговением хранил память о нём, как о «Союзе наших отцов». В 1861 году газета New Orleans Picayune выступила против отделения и призвала к «восстановлению старого Союза». [885]

Южане не только с нежностью думали о нации, в рамках которой южная социальная система была бы в безопасности. Они также прямо говорили, что безопасность их системы — это критерий, по которому они должны выбирать между существующей и зарождающейся нацией. Многие признавали, что даже если южная конфедерация будет успешно создана, её существование не предотвратит бегство рабов на север к свободе, не заглушит нападки аболиционистов на рабство и, вероятно, будет означать отказ от прав, которыми рабство, согласно решению Дреда Скотта, пользовалось на территориях. Югу в любом случае придётся противостоять антирабовладельцам, и поэтому, возможно, он сможет более эффективно бороться внутри Союза, чем за его пределами. Аболиционисты могут быть более опасны как иностранные соседи, чем как сограждане. Союз, по словам Бенджамина Ф. Перри из Южной Каролины, «должен быть сохранен как оплот против аболиционизма». [886] Сецессия поставила бы рабство под угрозу больше, чем Линкольн. Александр Х. Стивенс предупреждал, что для Юга нет ничего опаснее, чем «ненужные изменения и революции в правительстве». Он считал, что «рабство гораздо более безопасно в Союзе, чем вне его», и полагал, что Линкольн станет «таким же хорошим президентом, как и Филлмор». [887] Гершель В. Джонсон, сторонник сецессии в 1850 году, но перешедший в юнионизм к 1860 году, предложил простое и прагматичное объяснение своей перемены: «Я убедился, что рабство безопаснее в Союзе, чем вне его». [888] Газета North Carolina State Journal отрицала, что основная проблема заключалась в конфликте лояльностей. «Вопрос, — говорилось в нём, — не в союзе или воссоединении, а в том, что ей [Северной Каролине] делать, чтобы защитить себя». [889]

Пока Север и Юг оставались равными по экономической и политической мощи и пока рабство не подвергалось серьёзным нападкам, эти две части сосуществовали достаточно гармонично. Они могли расходиться во мнениях и даже ожесточенно ссориться по различным политическим вопросам, не подвергая Союз большой опасности. Но со временем между секциями перестало быть равновесие, и рабство потеряло свой иммунитет. Эти одновременные события оказали подавляющее воздействие на Юг. Они породили ощущение оборонительной позиции, психологию осажденного гарнизона. [890]

В начале века население рабовладельческих штатов было равно населению Севера, а на Юге проживало 40% всего белого населения. Но к 1860 году северяне преобладали над южанами в соотношении 6:4 по общей численности населения и 7:3 по численности белого населения. В начале века Вирджиния и Кентукки могли говорить о власти отдельных штатов, чтобы предотвратить исполнение законов об иностранцах и подстрекательстве, но на самом деле им не нужно было прибегать к подобным средствам борьбы с меньшинством, поскольку у них все ещё было достаточно политических сил, чтобы в 1801 году в Белом доме оказался вирджинец, и чтобы президентство оставалось в руках южан на протяжении сорока двух из следующих пятидесяти лет. Но к 1860 году человек мог выиграть президентское кресло, даже не будучи избранным в большинстве южных штатов. Растущие различия в богатстве, производственном потенциале и технологическом прогрессе были столь же очевидны. Уильям Л. Янси говорил нью-йоркской аудитории в 1860 году: «У вас есть власть во всех ветвях правительства, чтобы принимать такие законы, какие вы хотите. Если вы руководствуетесь властью, или предрассудками, или желанием самовозвеличиться, то в ваших силах… превзойти нас и совершить агрессию против нас». Юг оказался не только в меньшинстве, но, что ещё более зловеще, в постоянном и сокращающемся меньшинстве. [891]

Кроме того, его власть уменьшалась как раз в то время, когда Юг подвергался все более резким нападкам со стороны представителей антирабовладельческого движения. В течение первых сорока лет существования республики рабство, конечно, критиковали, но практически никогда не угрожали ему. Люди, выступавшие против рабства, были постепенниками, не предлагавшими резких действий; эмансипационистами, которые полагались на аргументированные призывы к рабовладельцам практиковать добровольную эмансипацию; колонизаторами, чья программа предусматривала выселение негров вместе с отменой рабства. Рабство было респектабельным, и восемь из первых двенадцати человек, занявших президентский пост, были рабовладельцами. До 1856 года ни одна крупная политическая партия на национальном уровне не выступала с публичными заявлениями против рабства, а в северных городах толпы, в которые входили «джентльмены с имуществом и положением», преследовали и донимали аболиционистов. [892] Но в 1830-х годах аболиционисты захватили антирабовладельческое движение, требуя немедленного принудительного освобождения, закрепленного законом, обличая всех рабовладельцев безмерной инвективой и даже иногда провозглашая равенство негров. [893] Антирабовладельческие партии впервые появились в 1840-х годах, а крупная антирабовладельческая партия — в середине пятидесятых. В 1856 году республиканцы заклеймили рабство как пережиток варварства, а в 1860 году избрали в президенты человека, который заявил, что рабство должно быть поставлено на путь окончательного уничтожения. В 1859 году многие северяне оплакивали повешение потенциального лидера восстания рабов. Тем временем рабство исчезало из западного мира и сохранялось только в Бразилии, на Кубе и на юге Соединенных Штатов.

Если правительство Соединенных Штатов перейдет под контроль противников рабства, как это, казалось, должно было произойти в 1860 году, у Юга были реальные основания опасаться последствий, и не столько из-за законов, которые могла бы принять доминирующая партия, сколько из-за того, что монолитная, закрытая система социальных и интеллектуальных механизмов, на которую полагался Юг в деле сохранения рабства, могла быть нарушена. Как только Линкольн окажется у власти, он сможет назначить республиканских судей, маршалов, таможенников и почтмейстеров на Юге. Это нанесло бы сильный удар по мистике контроля плантаторов, которая была жизненно важна для поддержания южной системы. Оказавшись под угрозой политического господства, плантаторы могли потерять и часть своего социального превосходства. В частности, Линкольн мог назначить аболиционистов или даже свободных негров на государственные должности на Юге. И даже если он этого не сделает, новые республиканские почтмейстеры откажутся цензурировать почту или сжигать аболиционистские газеты. [894] Соблазн получить должность почтмейстера мог привлечь некоторых нерабовладельцев Юга и сделать их ядром антирабовладельческой силы на Юге. Для рабовладельческой системы, жизненно зависящей от солидарности белых, это представляло собой страшную угрозу. Говорить о том, что республиканцы не представляют угрозы, потому что у них все ещё нет большинства, которое позволило бы им принимать законы в Конгрессе, было бы неуместно. Им и не нужно было принимать законы. [895]