Чтение онлайн

— Никто настолько не нравился, — он улыбнулся. Снежинки красиво падали на его бритую голову.

Жаль, что идти было недалеко. Мы остановились у подъезда. Повисла неловкая пауза. Мне отчаянно не хотелось, чтобы он уходил.

— Зайдёте? — неуверенно предложила я, мысленно скрестив пальцы.

— А не слишком ли много впечатлений для одного юного сердца? — спросил он, касаясь моей щеки.

— Не слишком, — зачарованно прошептала я, замерев от этого прикосновения.

— Тогда идём.

Я толкнула дверь в свою комнату, пропуская его вперёд. Он осмотрелся, и я видела комнату его глазами. Большое окно по центру, занавешенное белой вуалью. На подоконнике — свёрнутый плед. Самая обычная кровать, заваленная подушками всех размеров и расцветок — я любила спать, обложившись ими. Письменный стол, на котором стояли: большая лампа, горшочек с кактусом, копилка-собачка, куда я кидала найденную мелочь. Учебники и тетради лежали в полном беспорядке. Приоткрытый шкаф с одеждой. Магнитофон на полу. Над кроватью — две фотографии, сделанные Тамарой. Стандартная, безликая комната.

— Если ты не против, я предпочитаю сидеть на полу, — он опустился на колени рядом с магнитофоном и принялся перебирать кассеты, — Хороший вкус. Диаманда Галлас прекрасна.

Я села рядом с ним. Взяла из его рук кассету и нажала кнопку проигрывателя. С музыкой его присутствие было более органичным.

— Я не знаю, как мне вести себя с вами, — честно сказала я, глядя ему в глаза, — Ваше присутствие меня парализует.

— Я могу уйти, — легко ответил он, — Говорил же про избыточность впечатлений.

— Останьтесь, — я накрыла своей ладонью его руку, и он сплёл мои пальцы со своими, — Моему сердцу необходима усиленная тренировка.

Он коротко рассмеялся и без всякого перехода принялся рассказывать мне про Блейка. Я слушала, изредка задавая вопросы, в очередной раз поражаясь глубине его суждений и изящности формулировок. Человек — чистое искусство. Мне было так приятно говорить с ним о литературе, о своих взглядах, о музыке, о школе, о прошлом. Он слушал не слова, а мысли. И каждый раз продолжал мою фразу или говорил какую-нибудь цитату. Но никогда — уродливые “ну вообще”, “круто”, “зашибись”. Было здорово просто сидеть и разговаривать, наслаждаясь его словами и голосом. С Виталием я всего этого не чувствовала. Странно, что я вспомнила его сейчас, ведь он давно уже остался где-то на периферии памяти, как просто хороший эпизод в моей жини.

— Я понимаю, что с моей стороны это, быть может, покажется глупостью, но обращайся ко мне на “ты”. Пожалуйста, — когда он так улыбался, я могла пообещать что угодно.

— Постараюсь, — прошептала я.

— Разумеется, когда мы вдвоём, — он вздохнул то ли радостно, то ли печально. Наши пальцы были по-прежнему сплетены. Я боялась лишний раз пошевелить ими, чтобы не разрушить эту хрупкую связь.

— Блаженный Августин написал семь глав раскаянья в своём грехе, — задумчиво сказала я, — После того, как покинете мой дом, вы не броситесь писать первую главу?

Он рассмеялся.

— Это было изящно, Лали. А ты не бросишься?

— Как я могу? — я чуть сжала его пальцы.

Постепенно за окном стемнело. За всё это время мы ни разу не поднялись с пола, и мои ноги слегка затекли. С сожалением я высвободила свои пальцы и встала.

— Будешь чай? — спросила я у Николая Владимировича. Он кивнул.

Свет включать не хотелось. Я разлила чай по кружкам, нарезала бутерброды и уселась напротив. Он молча пил обжигающий чай, уставившись в окно. Меня так и подмывало спросить его про Маргариту, но я молчала, сцепив зубы.

— Я буквально кожей ощущаю, как тебе хочется узнать про мою историю с Марго, — усмехнулся он.

Я покраснела. Неужели мои мысли так легко прочитать?

— Хочется, — честно ответила я. Зачем кривить душой?

— Ну, это было больно, — так же честно сказал он, глядя мне прямо в глаза. В темноте его глаза казались бездонными, — Это всё, что я могу сказать. Когда пересказываешь печальную историю любви, в которой ты главный герой, всегда становишься противен сам себе. Потому что включается жалость — мерзкое деструктивное чувство.

— А откуда у тебя этот шрам? — я дотронулась до его изуродованной кожи.

— Ладно, про шрам расскажу. Но не больше, предупреждаю. Кстати, ты первая, кто о нём спросила, — он потёр шрам, когда я убрала руку — Давным-давно на этом месте был вытатуирован крест. Моя первая татуировка. Я набил его после того, как мой друг разбился, упав с крыши заброшенной библиотеки. Мне тогда было шестнадцать, — он помолчал, — Набил как символ преодоления боли. Это казалось для меня важным. На той самой новогодней вечеринке, Рита сказала мне, что боль неизбежна и в какой-то степени даже полезна. Главное, вовремя дать себе наркоз. Тогда я воображал себя циником, поэтому весьма надменно ответил ей, что она не права. Что я запретил себе чувствовать боль. Но когда я переживал страшные дни нашего расставания, я понял, что она имела в виду и как я глупо выглядел в тот вечер, когда самоуверенно заявил ей, что поставил крест на своей боли. Я взял нож и наживую вырезал эту чёртову татуировку со своей руки, представляя, что вырезаю из своей жизни Риту. Представлял, как она уходит из моей памяти вместе с кровью. Я резал так глубоко, что кровь и не думала останавливаться. Одна моя знакомая девушка, увидев, во что я превратил кухню, вызвала "скорую". Мне наложили швы и отпустили. Такая вот грустная сказочка на ночь. Забавно, что крест всё равно остался со мной, только в виде шрама.

Я не знала, что сказать. Но ему и не требовались мои слова. Повинуясь порыву, я взяла его руку со шрамом и поднесла к губам. Он улыбнулся.

— Знаешь, у Жоржа Батая есть строчка: “Зачем ты целуешь мне руки? Я ведь, в сущности, негодяй”.

— Ты — ангел, — прошептала я, и он, перегнувшись через стол, отвёл прядь с моего лица.

— Ладно, Лали, мне пора. Я рад, что всё-таки набрался смелости, — он сжал мне запястье, — Можешь дать мне свой номер, если хочешь. Конечно, я хотела.

Закрыв за ним дверь, я вернулась на кухню и встала за занавеской. Загадала, что если он посмотрит на мои окна, то у нас всё получится. Но его всё не было и было. Очевидно, он пошёл в другую сторону. Вдохнув, я включила свет и принялась за уборку. Мои руки ещё долго хранили запах ладана.

Пьеру Абеляру было тридцать четыре, когда он почувствовал влечение к своей ученице, 14-летней Элоизе. Она к тому времени была влюблена в него настолько, что нарочно не учила уроков, напрашиваясь на наказание розгами. Ведь так она демонстрировала ему своё обнажённое тело, и однажды выдержка подвела богослова. Грешно и грязно? А чем ещё могла соблазнить средневекового красавца-учителя юная ученица?

Конечно, Николай Владимирович, как литератор, знал эту историю, воспеваемую миннезингерами и писателями Просвещения. И вряд ли проводил какие-то ассоциации. Мне кажется, он вообще ничего не анализировал, приняв наши отношения как данность. Я тоже не пыталась анализировать — не нужно слишком сильно сжимать пружины своих мыслей, ведь распрямившись, они могут дать мощную обратку. До Тамары моими лучшими друзьями были книги, до Николая Владимировича о любви я знала только из куртуазных романов. Несовременная, неинтересная слабая, со спокойными глазами без жгучих огней, как у Риты. Не обладающая никакими талантами, как мой прекрасный учитель. Но тем не менее, его голос жил в моём телефоне, а его рука сжимала мою в долгих проводах до дома.