Чтение онлайн

— Этот тот, про кого ты говорил “новый русский — лобик узкий”? Муж Риммы Солнцевой? — уточнил он.

— Ага. Сколько мы на его баблосики кутили в своё время… Он так и не выкупил это здание, как видишь. В начале 2002-го погорел на мелких махинациях, ну его кореша и сдали. Сейчас где-то под Челябинском лес валит, или что там делают осуждённые в лагерях?

— А Римма?

— Нашла другого папика. Она всегда была до предела циничной сукой. И оказалась единственной из нас, кто по-прежнему принадлежит творческой богеме. Ну, а я бухаю, как скотина, вместо того, чтобы двигаться по пути великого художника, — с горечью сказал Данила.

— Кокошка был вопиюще не красив. Ван Гог походил на облезлого дворового кота. У Сезанна было лицо ночного сторожа, у Леже — портового грузчика, а у тебя — античного Аполлона. Видишь, сама природа, наделив тебя красотой, решила, что великим художником тебе не быть, — иронично заметил Николай Владимирович.

— Лицо спившегося Аполлона, ты хотел сказать.

— Красоту твоих черт не нарушит даже боярышник.

— Всегда знал, что ты ко мне неровно дышишь, мой сладкий, — Данила в шутку потискал его за щёки. Он, смеясь, отступил.

— Эй, полегче, здесь, кроме нас, присутствует юное и невинное дитя. Не будем её смущать.

— Дитя может отвернуться, — их веселье передавалось и мне.

— Предпочитаю смотреть на тебя, Лали, нежели на этого потешника, — Данила подошёл ко мне и окинул взглядом с ног до головы, — Эх, жаль, что ты не позируешь. У тебя потрясающе типажная внешность. Говорю как художник, учившийся в Европе, а не как бухой мужик, увидевший юную красавицу.

Николай Владимирович нахмурился.

— Ты забыл о Рите. Она тоже по-прежнему богема. Известный фотограф со своей школой.

Данила тут же переключил своё внимание на учителя.

— И это странно, учитывая её истеричность и патологическое желание творить вещи на грани фола. Увидев твои фотографии в том журнале, я было подумал, что и ты заразился от неё стремлением к эпатажу.

–  “Такая чудная мерзавка — невозможно не любить, очаровательный волчонок, идеальная женщина, как французская зверушка”, - принялся напевать он, сделав пару танцевальных па. Данила неестественно засмеялся.

Только сейчас я поняла, что Данила был тем самым несостоявшимся мужем Маргариты. И судя по всему, Николай Владимирович об этом знал. Почему-то стало тошно от их любовного треугольника. Мне захотелось убежать.

Я подошла к балкону и повернула ручку. Та неожиданно легко поддалась. Балкон был засыпан снегом, но я всё равно вышла, прикрыв за собой дверь. Пусть они предаются воспоминаниям наедине. До меня долетали обрывки их голосов, усиленные эхом пустого зала. Где-то вдали провыла милицейская сирена. Я перегнулась через перила и посмотрела вниз. На девственно-белом снегу виднелась цепочка наших следов. Стояла такая упоительная тишина, что хотелось замереть, став её частью. Мои ладони были серыми от пыли, и принялась оттирать их снегом. За этим занятием меня и застал Николай Владимирович.

— Мы вас потеряли, — сказал он с лёгким упрёком.

— Не хотела вам мешать, — пожала плечами я, отряхивая руки от снега.

— С чего вы взяли, что мешаете нам?

— Кажется, вы затронули тему женщин. Да ещё и в творческом ключе, — не удержалась я.

— Приятно иной раз потыкать палочкой труп далёкого прошлого, — он помолчал, — Я думал, вам интересны мои истории.

— Не настолько, чтобы быть безмолвным и мало что понимающим слушателем.

Он рассмеялся.

— Ваша дерзость очаровательна.

— А вы мешаете мне слушать тишину.

— Дико извиняюсь, но нам уже пора, темнеет, — он набрал пригоршни снега, стирая каминную сажу.

Я кивнула и направилась к двери, задев его плечом. Он так и остался за дверью.

Обратный путь проходил в полном молчании. Данила курил, изредка прикладываясь к фляжке. Николай Владимирович в глубокой задумчивости крутил концы своего длинного шарфа. Пару раз он споткнулся и чуть не упал. Ну вот, ещё одно воспоминание в копилку его человечности. Я поглядывала то на одного, то на другого, но не решалась заговорить первой. Да и не о чем было говорить. Каждый переживал что-то своё: они — воспоминания, а я — печальную красоту этого места. Я была уверена в том, что Тамаре оно понравится.

— До встречи завтра на уроке, Лали, — он улыбнулся и неожиданно пожал мне руку, как пацану, — Надеюсь, вы хорошо провели время.

— Никогда бы не подумал, что ты будешь говорить, как чувак из старых книжек, — влез Данила, — Что, культурная столица сделала из гопника с окраина питерского денди?

— Ну, армия же сделала из интеллигентного мальчика гопника с окраины. Почему бы с мной не произойти обратному? — он пожал плечами.

— Сука, ты всегда умел бить в точку.

— Конечно, я же татуировщик.

— С кривыми руками.

— Ты отвратительно злопамятен.

Данила фыркнул.

— Было приятно находиться в твоей компании, Лали, — он оттёр Николая Владимировича плечом и тоже пожал мне руку, — Ты очень красивая, и глядя на тебя, я жалею, что мне не восемнадцать. И даже не двадцать пять, как Николаю, — Данила вздохнул и достал свою фляжку.

— С вами тоже было приятно, мальчики, — обнаглев, сказала я, — Всем пока!

Развернувшись, я поспешила домой. Мои книги так и остались в чужом кармане.

Время до урока у Николая Владимировича тянулось мучительно долго. Тамаре же не терпелось увидеть тот странный зал своими глазами, и она замучила меня расспросами. Я вяло отвечала ей, рисуя рожицы и вензеля на страницах учебника английского. Наконец большая перемена закончилась, и в класс вошёл Николай Владимирович. Сегодня на нём была какая-то замороченная красная куртка, словно от кутюр, под ней — чёрная водолзка. На ногах — вытертые серые джинсы и тяжёлые ботинки. В ухе — длинная серебряная серьга в форме клыка. Очередной безукоризненно стильный образ, который потом ещё долго будут обсуждать мои однокласницы, а я — прокручивать в памяти.

— Я тащусь, — простонала Аня. Я потыкала её ручкой, она захихикала и, повернувшись, шлёпнула меня по руке. Они с Машей о чём-то зашептались.

— Вы сегодня очень красивый! — выкрикнула Марина.

— Первый день новой четверти как-никак. Вы бы тоже могли приодеться, — он встал за кафедру и открыл свой блокнот.

— А где вы такую серьгу купили? — спросил Шестов, — Я тоже хочу!

— На распродаже белорусского мёда, — ответил учитель без тени улыбки.

Послышались смешки. Он достал из своего стола наши тетради с сочинениями, которые мы сдавали ему перед каникулами, попросил сидевшую за первой партой Леру их раздать.