Чтение онлайн

— Почитал я ваши измышления, и в груди появилось такое радостное чувство крылатости, как будто большая птица, живущая внутри выпорхнула вдруг из тесноты и полетела — и полёт её несёт возрождение, — произнёс он с театральными интонациями. Я улыбнулась, так как уже привыкла к его вечной иронии.

— Типа хорошо написали? — спросил непонятливый Юрка.

Он усмехнулся и закатил глаза к потолку.

— Плохо, господа, очень плохо написали вы сочинения. Вам что, Ожегов не рассказывал о правильном написании имён собственных? А на уроках русского вы что делали, фотопортреты писателей в кабинете разглядывали? Придётся сделать вид, что я этого ужаса не читал, а дома к пятнице вы напишете их заново. Класс недовольно зароптал, — Доманская и Белова могут не писать, ваши оценки я уже перенёс в журнал, — он еле заметно улыбнулся мне и перевёл взгляд на доску, — А теперь записываем новую тему.

— Давайте вы не будете задавать сочинение, — заныла Алла, — Давайте мы будем просто вас слушать.

— А как я вас аттестовать должен?

— Зададите какой-нибудь вопрос и всё. Вы же классный учитель, ну пожаааалуйста.

— Не подмазывайтесь, Романова. Всё, пишем новую тему.

После урока он задержал меня.

— Доманская, погодите.

Я остановилась. Тамара подмигнула мне и вышла из кабинета. Он закрыл за ней дверь.

— По-моему, забывать у меня свои вещи становится вашей традицией, — достав из своей сумки книги, он протянул их мне. Виновато улыбнувшись, я закинула их в рюкзачок.

— Вы думаете, что я специально? — с лёгким вызовом в голосе спросила я.

— Ничего я не думаю, — он принялся стирать с доски, — Если вам интересно, возьмите в моём столе сборник стихов Блейка. Вспомнил, что когда-то обещал вам его найти.

Я открыла ящик и достала из него потрёпанную книжку, украшенную причудливой гравюрой.

— Блейк был визионером. И гравюры, которыми обрамлены стихотворения в этой книге, он рисовал сам. Удивительно, но миру его открыла случайность: какой-то поэт, уже через много лет после смерти Блейка, купил в лавчонке его книгу за копейки. И был поражён тому, какой бриллиант попал ему в руки.

Пролистав, я остановилась на случайной странице и прочла вслух:

Стыдливая Роза шипами грозит,

Овечка-тихоня боднуть норовит —

Любит открыто лишь белая Лилия

И не вершит над собою насилия.

Учитель по-доброму улыбнулся мне.

— Удивительно, что вы выбрали то самое стихотворение, которое совсем недавно в моем сознании стало ассоциироваться с вами, — он взял в руки мел и несколькими линиями набросал на доске мой профиль. Вышло очень похоже.

— О чём вы? — покраснела я, уставившись на меловой портрет.

— Любое насилие начинается с насилия над собой. Я не слепой, и прекрасно вижу, что вы увлечены мной, — на этой фразе мне показалось, что сейчас сердце разорвёт рёбра изнутри, — Но вы не пытаетесь строить из себя ту, которой не являетесь, не включаете дешёвый и пошлый цинизм. Ваша несовременная наивность и открытость подкупают. И чем больше я общаюсь и узнаю вас, тем отчётливее понимаю: к вам можно повернуться слепой стороной своей души. С вами можно вести диалог, наслаждаясь ответами, а не думать о том, что собеседнику хочется плюнуть мне в лицо. Ну, или наоборот.

— Я вас не понимаю, — мои щёки пылали, пальцы судорожно прижимали к груди книгу.

— Пожалуй, ты мне нравишься, — просто сказал он, с лёгкостью сломав барьер церемонного “вы”. Обогнув меня, он сел на стол и сцепил руки в замок.

Воздух словно замедлил своё движение. Стало одновременно больно и сладко. Я встала напротив окна, свет бил в глаза, но я упорно смотрела в него, до белых пятен. Он был за моей спиной и что-то напевал на французском. Забывшись, я прижала холодные ладони к щекам в попытке восстановить пошатнувшееся душевное равновесие. Книга с лёгким стуком упала на пол. Мы с Николаем Владимировичем одновременно нагнулись её поднять, наши пальцы сомкнулись на книге, а взгляды встретились, и я словно увидела его впервые. Он перестал казаться далёким, перестал быть в моих глазах красивым и загадочным учителем, талантливым музыкантом и ещё чёрт знает кем. Я видела все его недостатки, неровные края. Сейчас он стал для меня просто обычным человеком. Парнем, которого я любила. Он прижался головой к моему лбу, его зрачки были расширенны, вопреки падающему в них солнечному свету от окна.

— Я солгал насчёт записки, — его тёплое дыхание коснулось моего лица. От учителя пахло лавром и ладаном — такой весенний и приятно-пряный запах. Я закрыла глаза. Вокруг него не хватало воздуха. Он продолжил: — Конечно, эти строки были для тебя. Когда я смотрел на твои фотографии, то впервые за много лет задумался, а правильно ли, что свобода стала для меня дороже страстей? Разумеется, я никакой не святой и никогда им не был. Да и учитель из меня херовый, раз я позволил себе увлечься вами… тобой.

— Разве вы увлеклись мной? — удивлённо спросила я, открывая глаза.

— Я написал тебе записку. И это был крайне неосмотрительный шаг. Поняв это, я стал скрывать свои чувства — а в этом у меня колоссальный опыт, поверь. Но вчерашние слова Данилы о ханжеской морали заставили меня пересмотреть своё решение, — он отодвинулся от меня и легко поднялся на ноги. Я почувствовала себя словно осиротевшей. Поднялась вслед за ним, сжимая в руке книгу.

— Вам пора, — он провёл рукой по голове, словно смущаясь, — Скоро звонок.

— Да-да, — я схватила свой рюкзак и почти бегом бросилась вон из кабинета, ощущая как сильно колотится сердце и как всё плывёт перед глазами. Казалось, что пульс шкалил за двести. Я остановилась и прижалась лбом к холодному окну, пытаясь успокоиться. Эмоции внутри кипели и жарко плавили меня изнутри. Но холод от окна мало-помалу привёл меня в чувство. Вспомнив, что у нас сейчас история, я поплелась в класс, уже предвкушая расспросы от Тамары.

Но та деликатно промолчала, когда я проскользнула за парту. Мысли путались, и я никак не могла найти учебник. Потом зависла над сегодняшней датой. В голове всё ещё звучали его слова “Пожалуй, ты мне нравишься”, а в памяти отпечатались прикосновения.

— Ну, что, мы пойдём сегодня в то место? — бодро осведомилась Тамара, надевая у зеркала шапку.

— Сначала нужно найти того, кто умеет открывать замки, — сказала я.

— Грома попроси. Мне кажется, он может помочь.

— Гром работает. А как же Саша?

— Он в Питере, забыла?

— Да, прости.

— Ладно, тогда будем ждать.

Мимо прошёл Николай Владимирович, никак не отреагировав на меня. Стало обидно, но я усилием воли загнала эмоции поглубже и, как ни в чём не бывало, продолжила болтать с Тамарой. Завтра возвращались родители, поэтому нужно было навести порядок. Мы попрощались с Тамарой, и я двинулась в сторону дома. Вновь шёл снег, его затушёванная серым небом белизна успокаивала зрение. Я подняла капюшон и ускорила шаг.

— Лали! — это был Николай Владимирович. Он вышел со стороны старых трибун. Посмотрел на меня с оттенком лёгкого смущения, — Разрешишь проводить тебя? Мы как-то странно расстались там, в классе.

Сердце зашлось в сладкой истоме. Я молча кивнула, и дальше мы пошли вместе. Наши шаги органично вплетались в музыку снегопада.

— Чувствую себя школьником, — пробормотал он.

— Это плохо?

— Не знаю. Будучи школьником, я никогда не провожал домой девушек.

— Почему? — удивилась я.