Чтение онлайн

Я промолчала. Кажется, пропасть между мной и учителем росла в геометрической прогрессии.

Я пришла домой и, не сняв пальто, зашла в папин кабинет и включила компьютер. Он редко разрешал пользоваться интернетом, но в последнее время я тайком лазила по разным сайтам. На экране замелькали вкладки, посвящённые Москалец. Я мучительно долго всматривалась в каждую фотографию, пытаясь понять, что есть такого в этой женщине, почему вчера от одного упоминания о ней боль рассекла лицо человека, которого я любила. Минуты утекали вместе с трафиком. Её глаза на всех фотографиях казались неживыми, несмотря на то, что немаленький рот был растянут в улыбке. В конце концов мне это надоело. Я закрывала вкладку за вкладкой, стирая из истории браузера любое упоминание о ней. И мне хотелось точно так же стереть из моей жизни всех встреченных этой осенью, отмотать время назад, в лето. Всё это начинало походить на одержимость. Что я могла вылепить из своей личности, если вся она — плоское отражение, очертание личности другой? Ведь всем известно, что любое отражение искажённо, любое отражение всегда хуже оригинала. А Марго, безусловно, была личностью. И Николай Владимирович тоже. Неважно, она его сделала тем, кто он есть, или он сам. Факт оставался фактом.

Забравшись с ногами на подоконник, я думала о том, что у меня нет ничего, что могло бы ему понравиться. Мой голос не может забраться на самую высокую ноту, а из всех языков планеты я знаю только русский. Я не побывала ни в одном городе, не сделала ни одной фотографии горных цепей и тёплого моря. Я не умею рассуждать об умных вещах, и мне неловко от чужого внимания. Ещё не личность, я не имею за спиной внушительного бэкграунда из тяжёлых жизненных ситуаций, на моих руках нет ни одного шрама, моему психологу не о чем будет со мной разговаривать. У меня нет ни одной заслуги, моё исчезновение ничего не изменит. Всё, что есть у меня — красота и умение понимать литературу. Но зачем ему то, чего имеется у него с избытком? Эти мрачные мысли в сочетании с серым пейзажем за окном заставляли меня думать, что сейчас в целом мире нет никого печальнее меня. Но, наверное, нормально, когда девушка-подросток грустит из-за первой неразделённой любви. Только это слегка утешало.

Тамара скинула фотографии на компьютер, и мы сидели в её комнате, грызли солёный арахис и перелистывали кадры. Вот я, опустив глаза, стою, обрамлённая уличным светом — Тамаре вновь удалось сфотографировать меня так, что была похожа на себя и не похожа. Вот гитарист какой-то из групп — я их уже не помнила — менял лопнувшую струну. Вот Виталий смотрит в зал, и взгляд его одновременно печален и нежен. Вот лицо Николая Вдадимировича выступает из тьмы, точно луна из-за туч. Вот он кажется изломанным, как ребус, застыв в незаконченном танцевальном жесте. Все его фотографии были дьявольски хороши.

— Колян Владимирович со своей группой влюбили в себя мою камеру. Поразительную композицию они выстроили, конечно, даже удачный ракурс не нужно было искать, — Тамара листала и листала кадры с “Контентом 02'', - Я хоть и была малость офигевшей от вида нашего учителя, но не растерялась и сделала суперские кадры. Как думаешь, можно ему показать некоторые их них?

— Не знаю, — честно ответила я, — Но раз он не обратил внимание на твою камеру, можно попробовать.

— Тогда после каникул подойду к нему. И пусть только попробует сказать, что мои фотографии ему не нравятся.

Я задумчиво смотрела в монитор. Он очаровал толпу даже несмотря на свой эпатажный вид. Очаровал исключительно самим собой — голосом, пластикой и музыкой. Не песнями — они как раз были обычными. Первая принадлежала какой-то всеми забытой группе конца 80-х, а вторая французскому шансонье. Создавалось впечатление, что он мог сделать нечто прекрасное даже с примитивной попсой. Его харизма в тот вечер полностью подчинила себе всех, кто находился в крошечном помещении клуба.

На осенних каникулах мои родители укатили в Грузию, устроив себе отпуск в честь серебряной свадьбы. Неделю я была предоставлена сама себе, поэтому не хотела тратить свободное время впустую. Общение с Виталием постепенно сошло на нет: видя мою холодность, он перестал писать. Что ж, это было ожидаемо. Ведь именно так заканчивались все мои отношения с людьми, будь то друзья по переписке или бывшие одноклассники.

Мы с Тамарой лежали на моей кровати и слушали последний альбом Ника Кейва. Давно стемнело, за окнами шелестел холодный дождь вперемешку со снегом, и свет от фар длинными полосами ложился на потолок. Проиграла половина альбома, прежде чем она неожиданно спросила:

— Ты влюблена в нашего учителя?

Вопрос проскользнул в горло, сжав его тоскливым спазмом.

— Почему ты спрашиваешь?

— Кейв запел “Сжалься, сжалься надо мной”, и на третьем повторе меня как озарило.

— Влюблена, — просто ответила я, отвернувшись к стене, вцепившись ногтями в подушку. Кейв повторял “No no no”. Тамара положила подбородок мне на плечо.

— По-моему, вы с ним похожи. Даже внешне. Идеальные романтические герои.

Я грустно улыбнулась. Скорее уж куртуазные. Ведь именно для этого типа характерны красивые, ничего из себя не представляющие принцессы и исключительные, отважные рыцари, с детства совершающие подвиг за подвигом.

— Я не знаю, как так получилось. Он просто вошёл в класс, и как в песне — моё сердце остановилось, моё сердце замерло. Я не генерал одарённостей и не обладаю никакими особыми навыками, но в тот момент мне захотелось сочинить для него стихотворение или написать портрет, чтобы иметь доказательства того, что эта остановка не просто так, — я вела этот монолог со стеной, чувствуя как слёзы дезертируют из глаз, смывая тушь.

— У тебя даже голос меняется, когда ты говоришь о нём, — Тамара погладила меня по волосам, — Не плачь, пожалуйста. Хочешь, я расскажу тебе о своей первой любви? Я тогда столько слёз выплакала, что в них мог бы затонуть второй “Титаник”.

— Хочу, — прошептала я, поворачиваясь к ней.

— Ты остаёшься красивой даже, когда плачешь, — заметила Тамара с улыбкой, — Тебе бы актрисой быть или моделью, а ты хочешь преподавать в университете. Странная.

— Перестань, — я перелезла через Тамару и выключила магнитофон. Подошла к зеркалу, стёрла следы слёз и туши со щёк, — Пойдём на кухню, предпочитаю слушать грустные истории под жутко вредные и калорийные булки со сгущёнкой.

— В общем, слушай, — Тамара слизнула с пальцев сахарную пудру и откинулась на спинку стула, — Мне тогда было пятнадцать. Моя мама как раз была на пике своей востребованности, устроившись переводчиком в крупное питерское издательство, филиал которого находился в нашем городе. Сначала ей доверяли только мелкие переводы, вроде журнальных статей, но однажды поручили перевести роман набирающей популярность французской писательницы. Её звали Мод Кантен, богемная такая дама, не выпускающая мундштука из рук. В общем, типичная писательница, какой её представляют массы. Она приехала в Россию, чтобы своими глазами увидеть настоящую русскую зиму и заодно — русскую провинцию. Так она оказалась в мамином скромном кабинете. О, они сразу нашли общий язык. С ней приехал и её сын — мой ровесник. Изредка я приходила к маме на работу заниматься французским — у неё в кабинете стоял суперсовременный компьютер, а на полках — куча самоучителей и книг. Мы столкнулись с ним в холле — в прямом смысле, я налетела на него и чуть не сбила с ног. Он выругался на французском, а я от мамы знала перевод этих слов, поэтому ответила ему, тоже по-французски, что это было некрасиво. И мило извинилась. Он понравился мне с первого взгляда. Его звали Анри, был похож на кудрявого отрока Ботичелли. И хорошо выговаривал по-русски только три слова — “снег”, “лапша” и “хорошо”. Я по-французски знала примерно тридцать слов и выражений, поэтому общение наше, сама понимаешь, было осложнено языковым барьером. Но мы тянулись друг к другу, это была какая-то сумасшедшая химия. В тот же вечер, гуляя под снегопадом, мы поцеловались, а после Анри, на корявом русском попытался признаться мне в любви. Я не думала, что человеческое сердце сможет вместить столько счастья за раз. Все три дня, что Кантены были в городе, мы не расставались. Но, сама понимаешь, разлука была неизбежной. Вечером последнего дня мы просто сидели, обнявшись, в каком-то дворе и молчали. Я пыталась запомнить ощущение его объятий, его запах, жесты, голос. Когда мы прощались, я сказала, что мне никогда не будет места в его жизни, попросив, чтобы он ничего мне не обещал. В ответ Анри принялся горячо убеждать меня в обратном, с пулемётной скростью треща на французском. Половину произнесённого я не понимала, поэтому просто качала головой. Тогда он принялся меня целовать, и язык тела оказался красноречивее слов. Конечно, мы обменялись и почтовыми, и электронными адресами. Первое время он мне писал по нескольку писем в день, но к весне письма стали приходить всё реже и реже. Каждый мой день начинался и заканчивался слезами, я знала, что теряю его, что он понял — мне нет места в его парижской жизни. И от этого хотелось выть, по-настоящему, как волки воют на луну. Я пошла в парикмахерскую и остригла волосы, мои длинные-длинные волосы, которые он заплетал мне в косы и гладил. Я проколола ухо и вставила пирсинг в язык. Я стирала свой прошлый облик, чтобы вместе с ним стёрлась и моя любовь. Но если бы всё было так просто. Летом он перестал писать совсем, отправив короткое “Прости” в последнем письме. Вот такая вот история.

— Но тебе удалось его забыть? — я сделала глоток остывшего чая.

— Нет. Первая любовь вообще редко забывается. Просто мои воспоминания трансформировались: сейчас я вспоминаю о нём с теплом. Любовь прошла, но осталась память.

— Надеюсь, что от моей любви тоже очень скоро останется только память, — сказала я с лёгкой грустью.

— Тебе нужно отвлечься, найти другое занятие и своей голове, и своему сердцу. Я начала фотографировать, а ты можешь фотографироваться, — Тамара широко улыбнулась, — Мне необходимо сделать хорошее портфолио для поступления, поэтому на тебя я имею большие планы.

— Хоть кто-то имеет на меня планы, — я рассмеялась, — Тогда начинаем прямо с завтрашнего дня, чего тянуть.

Теперь большую часть времени я проводила у Тамары. Она обладала хорошим воображением, а я просто отдалась на волю её фантазии, меняя образы, места и позы. Конечно, моделью я была неважной: у меня долго не получалось раскрепоститься, но в итоге Тамара оставалась довольна результатом.

— Это всё хорошо, но привычные локации уже надоели. Хочется чего-то необычного, — говорила она, просматривая отснятый материал. Но ни у меня, ни у неё идей необычной локации не было.