Чтение онлайн

— Из меня плохой окулист, я не смогу научить вас новому зрению, — он помолчал, обхватив колени, — Семнадцать лет — пронзительный возраст, — голос учителя стал задумчивым, — Его можно выкрикивать, не стесняясь, зная, что всё ещё впереди. У вас, Лали, всё ещё впереди, вся настоящая жизнь с её падениями и взлётами. Но это ещё и возраст уязвимости. Ваша личность — пластилин, из которого можно вылепить что угодно. Важно только, чтобы скульптором были вы сами. Не я или кто-то ещё. Сейчас мы не на равных, Лали, хоть наши лица и находятся на одном уровне. Я всё ещё ваш учитель, уже одно только это должно проходить между нами демаркационной линией. Я разговариваю с вами, а сам думаю о том, что скажут оставшиеся в комнате, не надумают ли они лишнего из-за того, что мы так надолго уединились на балконе. И кому какое дело до того, что мне не хочется уходить, или до того, что вы мне тут рассказывали?

— Вам не хочется уходить? — переспросила я, думая, что ослышалась.

— Давайте поговорим об этом в другой раз. Пора возвращаться, — он поднялся и всё-таки взял корзину.

— Раз уж мы на нейтральной территории, можно задать вам ещё вопрос не как учителю? — со смелостью отчаянья спросила я.

— Только один.

— Марго… Кто она? Вы так… болезненно среагировали на её имя, — я зажмурилась, думая, что сейчас он меня пошлёт. Не как учитель, как человек, которому я, подгоняемая ревностью, влезла в душу. Но он спокойно ответил:

— Человек, который вылепил мою личность вместо меня, — и покосился на свой шрам.

Придя домой я, не раздеваясь, легла на кровать и укуталась в мягкий плюшевый плед. От него успокаивающе пахло домом — такой спокойный и отвлекающий запах. Это был труднопереносимый вечер, и я проматывала в памяти то фрагменты выступлений, то разговор с Николаем Владимировичем. Грусть крепко сверсталась с восторгом, наложившись на боль — не самый приятный коктейль. Сегодня учитель повернулся ко мне совершенно другой стороной, неузнаваемой, как невидимая часть луны.

В понедельник он невозмутимо рассказывал о Шекспире, как обычно, не заглядывая в учебник, не обращая никакого внимания на меня. Только сейчас я заметила, что он слегка сутулился, расхаживая по классу, и от этого показался мне чуть более земным и настоящим. Если раньше я силилась разглядеть в нём уникальность, то теперь, убедившись в том, что он — человек не с этой планеты, искала человечность.

— А вы что, подрались? — спросил Шестов, — У вас рука разбита.

— Да, с зеркалом. Оно решило поспорить с тем фактом, что я невероятно невероятен, — как-то нехотя отшутился он.

Мы с Тамарой переглянулись. Я боялась разговаривать с ней о вчерашнем вечере, не желая лишний раз вспоминать его лицо, рассечённое болью, как хирургическим надрезом. И наш неловкий разговор на балконе, воспоминания о котором отзывались во мне лёгким стыдом. Зря я разоткровенничалась, практически прямым текстом признавшись в том, что люблю. Но Тамаре явно не терпелось поделиться со мной впечатлениями о Саше. Она еле дождалась большой перемены и принялась вываливать на меня тонну информации. Саше двадцать три года, он звукорежиссёр в питерском театре, его мама живёт недалеко от нашей школы, он любит тяжёлый рок, Борхеса и осень. И нравится ей безумно!

— Рада за тебя, — улыбнулась я, но тут же вспомнила слова Шестова о том, что Тамара — лесбиянка. Конечно, я ему тогда ни на йоту не поверила, но в глубине души всё же испытала некое облегчение.

— Слушай, тебя не гложет любопытство, что связывает Коляна с моим любимым фотографом? — спросила она.

— Гложет. Я всё ещё помню, как он долбанул кулаком стену. Это было дико.

— Тогда поищем инфу в интернете?

После уроков мы наведались в библиотеку. Свободен был только один компьютер, и я уступила место Тамаре, взяв другой стул и усевшись рядом. Она подождала, пока интернет загрузится и ввела в поисковой строке “Марго Москалец фотограф”. Кликнула на первую ссылку. Это был сайт с портфолио, оформленный в чёрно-белых тонах. Она открыла ещё одну вкладку.

— Так, биография… Родилась, училась, это неинтересно… Ого, ей тридцать пять лет. Я думала она младше… Вот, слушай “Муж — известный в 90-х адвокат Сергей Калягин, брак продился четыре года. В разводе с 1998-го. В 2000 году была помолвлена с художником Данилой Мерцаловым. Расстались спустя неделю после помолвки. В настоящее время Маргарита не замужем, живёт в Амстердаме, в родном городе бывает редко”. О нашем Коляне ни слова.

— Листай дальше.

— Хочешь посмотреть её работы? — спросила Тамара, вернувшись на её сайт, подведя курсор к строке “Галерея”. Я кивнула. Первое фото медленно загружалось. На нём была изображена вертикально поставленная ванна с лежащей в ней девушкой. Видна только часть её лица, длинные волосы спустились почти до пола. От фотографии веяло холодом, минимализм и лаконизм линий завораживал. Следующие фото — разнообразные смазанные, яркие и бледные силуэты разных девушек в отражающихся поверхностях. У всех были необычные, притягивающие взгляд лица, получавшиеся на уливление чёткими среди размазанных волос и складок одежды. Марго была виртуозом цвета, несмотря на то, что цвета на всех фотографиях казались фантастичными.

— Красиво, — признала я.

— Ещё бы, ведь она профессионал. А вот это Марго собственной персоной. Обожаю это фото, — Тамара вышла из галереи.

Я внимательно уставилась на изображённую девушку. Расслабленная поза, прозрачный голубой плащ, небрежно наброшенный на плечи. Блестящее платье ниже колен. Длинные тёмные волосы, рассыпанные по плечам. Узкое лицо с острыми скулами. Слегка безумное выражение светлых, прозрачных, как хрусталь, глаз. Сложные серьги, оттягивающие уши. Несмотря на то, что Марго не обладала выдающейся внешностью, выглядела она безукоризненно стильно и дорого. Юная, несмотря на возраст. Да, я понимала Николая Владимировича: в такую можно без памяти влюбиться.

— Так, посмотрим, что ещё есть в интернете о ней, — Тамара кликала мышкой, а у меня перед глазами стояло лицо этой незнакомки.

— Ого, кажись, она вообще не меняется с годами, — Тамара открыла ещё одно фото. На нём Марго запечатлена в розовой шубе, с нарочито небрежными стрелками и яркими алыми губами. Она стояла на фоне матовой зеркальной стены, и её отражения множились, создавая сюрреалистический узор, из которого она выступала, словно Афродита из пены морской. Следующее фото — полароидное — было снято на какой-то вечеринке: на ней — прозрачный бежевый топ, на топ надет чёрный лифчик, в руках — бокал шампанского. Очень простой макияж, очень сложные серьги — собранные в гроздья драгоценные камни… Её обнимал за плечи светловолосый парень в красном пиджаке, черты лица которого были смутно знакомы.

— Эпатажная мадам, — сказала я.

— А вот смотри, её портрет…так, какая-то мура про цветопередачу и стиль…бла-бла-бла, автор… ого, автор-то у нас молодой авангардный художник Николай Ионин, — она посмотрела на меня, — Он ещё и художник, обалдеть.

— Они ещё и были близко знакомы. Обалдеть, — уныло сказала я, но так, чтобы не расслышала Тамара. Она приблизила картинку, из-за чего качество слегка ухудшилось. Портрет был сработан небрежными мазками. Марго на нём изображена в чёрном готическом платье с букетом белых роз, перевязанных хлыстом. Лицо пряталось в переплетении ветвей, лишь пламенели на нём ярко-алые губы, являющиеся центром картины, притягивающие взгляд.

— Ладно, достаточно, — Тамара решительно закрыла вкладки и поднялась из-за стола, — Ясно уже, что она какая-то его давняя любовь. А то после его выхода в платье я засомневалась в том, что он предпочитает женщин.

— Она старше его на десять лет, — задумчиво проговорила я. Мы вышли из библиотеки, свернув к лестнице, — Это огромная разница, не находишь?

— Тебе-то что, — Тамара дёрнула плечиком, — Ох, представила реакцию наших баб, если бы мы рассказали им о вчерашнем и о Марго. Жаль только, что им ничего нельзя говорить.