Чтение онлайн

— Иди к чёрту.

Данила рассмеялся.

— Приколитесь, я свои картины оставил у ограды. Надеюсь, у Рамика хватит смекалки занести их в подсобку.

— Так может, это знак, что пора сменить деятельность?

— И принять твоё предложение? Иди к чёрту.

Они переругивались между собой, но я не чувствовала себя лишней. Шагая рядом с учителем, я поглядывала на его профиль и мне было этого достаточно. За неделю каникул я успела отвыкнуть от красоты его лица. Мы свернули во дворы. Кусты сирени спали, укутанные снегом. Из чьей-то машины доносилась бодрая попса.

— Далеко ещё? — спросила я.

— Почти пришли, — Николай Владимирович вдруг улыбнулся мне. Какая же нестерпимо красивая у него улыбка. Я не смогла заставить себя улыбнуться в ответ.

— Погоди, ты ведёшь нас к Дому пионеров? — удивлённо спросил Данила.

— Ну, прямо в яблочко.

– Не думал, что ты такой сентиментальный, Николай.

— Сентиментальность здесь не при чём. Здание действительно необычное, с историей. Думаю, Лали будет впечатлена, — он быстро взглянул на меня и отвёл глаза.

Этот старинный особняк располагался на одной из улочек, где я любила гулять летом. Время объело краску со стен, но здание по-прежнему выглядело помпезно. Стиль ампир, варварское великолепие. На втором этаже было выбито окно, его заменяли доски, прибитые крест-накрест.

— В 90-е здесь гремели такие вечеринки, что о них легенды ходили, — Данила любовно погладил заколоченную дверь, — Конечно, я успел побывать на каждой из них, благодаря Димедролу, моему корешу. Он их устраивал, — уточнил он для меня, — Мы всегда заходили через чёрный ход, этот дом не слишком-то гостеприимен.

— Мы что, пойдём внутрь? — я посмотрела на Николая Владимировича.

— Конечно, — он кивнул, — Всё очарование этого места именно внутри.

Дверь чёрного хода украшал массивный замок. Данила пошарил в карманах, вытащил разогнутую скрепку и мастерски принялся ковыряться в замке. Николай Владимирович присел на валявшийся у двери деревянный ящик, закинув ногу на ногу.

— Это надолго, — он кивнул в сторону Данилы, — В минуты ожидания я начинаю жалеть, что бросил курить.

— Почему бросили? — задала я предсказуемый вопрос.

— Предпочитаю не иметь ни привязанностей, ни зависимостей. Это ограничивает.

Я смахнула снег с ещё одного ящика и аккуратно присела на самый краешек.

— А вы тоже ходили на эти вечеринки?

— Только на одну, новогоднюю. Она оказалась неожиданно судьбоносной. Но эта история не для учителя литературы. Скорее для гопника из техникума, который не следит за базаром.

— Что мешает вам забыть о своей должности?

— Вы.

Воцарилось неловкое молчание, в котором было слышно лишь Данилу, напевающего какую-то блатную песенку.

— Похвастаетесь приобретением? — поинтересовался Николай Владимирович, заметив, что я открыла пакет с книгами.

— Паланик, Кундера, Елинек — ничего особенного.

— Это Елинек-то ничего особенного? Почитайте её Нобелевские речи, я буду очень удивлён, если вам не понравится. Ну, а Кундера — великий постмодернист, его “Шутка” — лучшее, что я читал в свои двадцать лет.

— Вы всегда много читали?

— Много читать я начал на первом курсе университета. До этого меня привлекали совсем другие вещи. Я думал, что смогу стать художником нового направления, смогу пойти против любого течения, но на самом деле просто прошёлся по мокрому берегу.

— Эй, я, между прочим, открыл нам двери в славный город Багдад! — крикнул Данила.

— Давайте сюда свои книги. В моём пальто вместительные карманы.

Я не стала возражать и отдала ему пакет. Он засунул его за пазуху, нарушив идеальность своего элегантно повязанного шарфа.

Николай Владимирович галантно подал мне руку, когда я переступала через порог. Как обычно его прикосновение отдалось во мне электрическим разрядом. Кажется, мы оба почувствовали неловкость, так как синхронно спрятали руки в карманы. Внутри было темно и пахло сыростью. Данила щёлкнул зажигалкой, освещая путь. Мы с Николаем Владимировичем достали телефоны. Лестница на второй этаж была покрыта слоем многолетней пыли, ступени кое-где оказались выщерблены, а в перилах не хватало прутьев. Но, видимо, ни мародёры, ни вандалы до этого места не добрались, судя по отсутствию граффити и любых следов жизнедеятельности. Мы поднялись на второй этаж. Там было не в пример светло. Данила толкнул двойную дверь, ещё хранящую остатки позолоты на резных узорах.

— Прошу, мадам. Именно здесь творились вакханалии и оргии.

Я оказалась в огромном зале. Воздух был пронизан упадком. Сквозь пыльные окна пробивался слабый свет, которого, впрочем, было достаточно, чтобы осветить пейзаж. Зал словно был поделён на две половины. Одна сохранила пионерско-совковый дух: гипсовые бюсты Ленина, картонные фигуры сигнальщиков, барабанщиков и горнистов в красных галстуках, плакаты с наивными пионерскими стишками — в пятнах плесени, с выцветшими буквами. На стене висел пыльный и полинявший красный флаг. Другая же половина была отделана под ампир. Белоснежная гипсовая лепка потолочных бордюров посерела от пыли, на потолке расползались пятна плесени. Люстры сняты, вместо них торчали уродливые крюки. Пара изящных диванчиков на изогнутых ножках — сырость испортила полосатую обивку, наверное, поэтому их и оставили здесь. Резные столики расположились вдоль стен, тоже попорченные плесенью. Псевдоантичные статуи, сохранившие чуть ли не первозданную белизну, стояли в специальных нишах. С карнизов спускались тяжёлые пыльные шторы с кистями, расшитые золотыми нитями. На одном из столиков лежала стопка изящных серебристых подносов, на других стояли оплывшие свечи в таких же серебристых канделябрах и тяжёлые вазы с высохшими цветами. Я дотронулась до веточки гипсофилы, она рассыпалась в пыль с едва уловимым хрустом. Я вытерла руку о пальто.

— Офигеть, — прошептала я, глядя на Николая Владимировича, — Словно Рим и Советский Союз встретились и застряли в веках.

— Упадок всегда эстетичен, — голос учителя был совсем рядом, лаская мне ухо, — Недаром “Падаль” Бодлера считается образцом высокой поэзии. Девушка, у которой хочет учиться ваша подруга, любит и хорошо понимает декаданс. Тем более, это место ей хорошо знакомо, — нейтрально сказал он. Но не прозвучавшее имя всё равно укололо моё сердце.

— А нас отсюда не прогонят?

— Некому прогонять. Номинально оно числится за каким-то фондом, но на самом деле давным-давно никому не нужно. Правда, замки всё же сдерживают вандалов.

— Мне здесь нравится, — я прошлась, стараясь громко не стучать каблуками, — В таких местах замирает время, и кажется, что тайны должны подстерегать за каждым углом. Раскинув руки, я покружилась по залу, чувствуя, как проседает под ногами паркет. Учитель скользнул по мне взглядом и подошёл к закопчённому камину. Почти все изразцы, которым он был выложен, оказались разбиты. Он провёл пальцами по решётке.

— Помню, как пьяный Димедрол обжёг руку, пытаясь прикурить, — произнёс он будто бы в пустоту.

— Он вышел из окна в первый день нового тысячелетия, — глухо сказал Данила, — Не вписался в изменившуюся реальность, в которой его вечеринки оказалась никому не нужны.

— Земля пухом, — коротко бросил учитель, разглядывая почерневшие от сажи руки.

Данила сел на спинку диванчика, выташив из-за пазухи фляжку, не решаясь выпить. Лицо его стало печальным.

— Наши вечеринки были олицетворением 90-х, — сказал он негромко, — Мы танцевали под Prodigy рядом с бюстами вождей и пионерской атрибутикой, мы пили всё, что горит из бокалов богемского хрусталя и тут же скручивали косяки с дешёвым табаком “Беломора”. В нашей юности были и отчаянные рок-фестивали, и тяжёлые наркотики, и продымлённые хаты, где кто-нибудь обязательно пытался порезать вены… Но, знаете, ребята, я бы не променял это свободное время на теперешнее, пропитанное ханжеской моралью. Наше время было временем романтики. А сейчас… Мы повзрослели, поумнели и завели себя в тупик. Лёлька Ипатова вышла замуж, бросила писать стихи и осела дома с детьми. Наши дадаисты, Пашка и Тима пытались делать искусство, организовали выставку “Антропатология”, да только запал быстро закончился. Где сейчас Пашка я не знаю, а Тима работает охранником в ломбарде. Костян… Помнишь Костяна? — обратился он к Николаю Владимировичу.