Чтение онлайн

— А как вы познакомились? — живо спросила Тамара.

Он засмеялся.

— Не думаю, что вам, как его ученицам, нужно знать об этом. Не хочу портить ему репутацию.

— Ну, кто так делает, — разочарованно протянула Тамара, — Теперь мы можем такого нафантазировать!

— Скажем так, сначала я в нём ошибся, а потом разобрался и понял, какой он классный чувак. Мы дружим уже семь лет, хотя неоднократно посылали друг друга нахер. Местами он всё же невыносим.

— Я тоже сначала хотел его матом послать, — добавил Виталий, — Думал, что на форуме, где мы познакомились, он выпендривается, строя из себя знатока, а он и в самом деле здорово сечёт фишку в музыке.

У меня вновь разболелась голова. С болью и ревностью я гадала, что могло связывать Николая Владимировича с этой женщиной? Где Амстердам и где наш город. Где известный фотограф и где школьный учитель. Я прошлась по комнате, перебрала пластинки, аккуратно сложенные рядом с проигрывателем. Потрёпанные обложки, загнутые уголки. Пугачёва, Шнитке, Брайан Ферри, Вертинский. Господи, он слушает Вертинского! На душе немного потеплело. Я провела по розоватой обложке пальцами, на них осталась пыль. Хлопнула дверь балкона. Это он наконец-то вернулся в комнату. Лицо учителя было непроницаемым.

— Если хотите, я поставлю вам Вертинского, — сказал он, заметив, что я держу в руках пластинку. Помедлив, я кивнула. Он подошёл и аккуратно взял её из моих рук, намеренно или случайно прикоснувшись к моим пальцам. Его руки были холодны, как лёд. Костяшки правой руки сбиты в кровь. Она уже запёкшаяся, тёмная, как чернила. Игла царапнула пластинку, и из тихого шороха родилась мелодия, тонкая и печальная:

Вечерело. Пели вьюги.

Хоронили Магдалину,

Цирковую балерину.

Провожали две подруги,

Две подруги — акробатки.

Шёл и клоун. Плакал клоун.

Закрывал лицо перчаткой.

— Моя любимая песня, — шепнула я. К глазам, как и всегда при прослушивании, подступили слёзы, и я часто-часто заморгала.

— Моя тоже, — просто ответил он и отошёл от проигрывателя,

— Что за пьяная истерика, Коля? Ты случаем свою воду в вино не превратил, как Иисус? — спросил вернувшийся в комнату Саша.

— А будь я Иисусом, ты бы в меня уверовал? — голос звучал расслабленно. Он вновь уселся на пол, вытянув одну ногу.

— Если ты будешь обладать этим полезным умением.

Атмосфера разрядилась. Во многом благодаря музыке. Я украдкой бросила взгляд на часы, стоявшие на подоконнике. Пол-одиннадцатого. Нужно было закругляться, чтобы успеть на последний трамвай. Тамара не отлипала от Саши. Он рассказывал ей о Питере, в котором жил вот уже несколько лет, о Марсовом поле и каменных львах. Кажется, приглашал в гости. Они были чем-то неуловимо друг на друга похожи, несмотря на то, что у Саши было спокойное, почти иконописное лицо, а у Тамары — живая и подвижная рожица эльфа. Но, наверное, вместе они бы уравновешивали друг друга.

Я решила выйти на балкон, справедливо полагая, что свежий воздух должен уменьшить головную боль. Взяв в прихожей пальто и надев ботинки, я толкнула балконную дверь. Парни к тому времени переместились на кухню в поисках чего-нибудь съедобного. Только Саша с Тамарой по-прежнему болтали, поглощённые друг другом. Балкон был не застеклён, стоявший в углу шкаф без дверцы завален разнокалиберным хламом. Я опёрлась на перила и посмотрела вниз. В голых ветках дерева, раскинувшегося под окном, запуталась магнитофонная плёнка, тихонько шелестя на ветру. Фонарь то и дело мигал, раздражая зрение. Я села в продавленное кресло и закрыла глаза. Холод и свежий ночной воздух немного притупили боль. Погружённая в свои мысли, я не услышала, как открылась и тут же захлопнулась дверь.

— Сегодня мой балкон приют для всех обиженных? — я подняла глаза и увидела Николая Владимировича. Он по-прежнему был в одной футболке и, глядя на него, меня передёрнуло от холода, — Я пришёл за яблоками, — он показал на большую плетёную корзину, накрытую белым полотенцем.

— Я не обижалась ни на кого, просто голова разболелась, — честно ответила я. Подумав, он сел передо мной на корточки.

— Дайте руку.

Помедлив, я протянула ему ладонь, заметив, что он смыл кровь с разбитых костяшек. Его прикосновение обожгло холодом. Здоровой рукой он зажал пространство между большим и указательным пальцами, там, где у него самого змеился шрам. С силой надавил так, что я почувствовала боль и ойкнула.

— Запомните самую сильную болевую точку и сконцентрируйтесь на этом ощущении, — он продолжал надавливать, — Очень скоро головная боль пройдёт. Это акупунктура, — пояснил он.

— А есть что-то, что вы не умеете или не знаете? — морщась от боли, спросила я.

— Чувствовать комфорт, — усмехнулся он, — Мне всегда терпимо.

Постепенно боль ушла. Я дёрнула рукой, и он меня отпустил. На белоснежной коже остался отпечаток его большого пальца, но тут же исчез.

— Спасибо.

— Пустое.

Он не сделал попытку подняться, сидел, словно о чём-то задумавшись. Удивительно, что ему не было холодно. Мы молчали, так ни разу и не встретившись взглядом. Он смотрел сквозь меня, и в свете фонаря его глаза блестели точно глаза дикого зверя. Я разглядывала свои колени, поплотнее закутавшись в пальто. Мы словно застыли в оцепенении, перестав ощущать время.

— Вам не холодно? — нерешительно спросила я, поняв, что он не думает уходить. Ощущение времени тут же вернулось.

— Холодно. Но я не позволяю своему телу распускаться, почувствовать комфорт. Мне нравится чувствовать себя собранным и дисциплинированным.

— Почему вы стали учителем? — я цеплялась за эту возможность полноценного разговора с ним.

— Это вопрос мне как учителю или как незнакомому человеку из случайной компании? — уточнил он, посмотрев на меня исподлобья.

— Второе, — твёрдо сказала я.

— Тогда отвечу честно. Это просто новый опыт. Я не хочу никого наставлять на путь истинный, что-то навязывать, пытаться насаждать какую-то свою правду. Вы должны до всего дойти сами, я даю вам лишь знания, а брать их или нет — это только ваш выбор. Я не люблю русскую литературу за то, что в ней не тексты, сплошное морализаторство, почти в каждом нашем классике прячется блюститель морали и нравоучитель, а мне всё это претит. Знаете, за что я люблю Петрония? Он описывал дикие нравы Рима периода упадка не с точки зрения благонравного гражданина, а с позиции эстета. Он не обличает, а воспевает, и читатель, смотря на творившееся бесчинство его глазами, осознаёт, как ужасно всё, что описывается в романе, — он помолчал и прохладно добавил, — Но то, что я не стремлюсь быть хорошим учителем, не означает, что мне плевать на мою репутацию.

Я слушала его с замиранием сердца. То, что творил на сцене было абсолютной магией — магией жеста, высокого голоса, внутреннего трепета, исходящего от него и увлекающего зал за собой в непостижимые дали. То, что он делал в жизни, — тоже было магией, но магией другого сорта.

— Вы… вы удивительный человек, — сбивчиво начала я, набравшись смелости. Меня потряхивало то ли от волнения, то ли от холода, — Я записываю все фамилии, которые вы называете, чтобы через них вы научили меня смотреть на мир по-новому. Я очарована вами с первого дня, и мне тяжело от этого осознания. Дело не в том, что вы — взрослый мужчина, давным-давно прошедший все дистанции от крайности до крайности. И не в том, что я — просто семнадцатилетняя девчонка, без умений и талантов, одна из тех, кому положено влюбляться в симпатичных учителей. Такая же, как десятки ваших учениц, глупая и не наглотавшаяся ещё пыли пройденных вами дорог, прочитанных книг. Но я смотрю на вас и чувствую себя живой, наверное, впервые за всю жизнь, — моя речь вышла глупой и сбивчивой, но краем глаза я видела, что он внимательно слушает. Лицо его было непроницаемо — ни одной эмоции не считать. Я спрятала лицо в ладони, ожидая ответа.