Чтение онлайн

– Ой, любо, браты! Ой, гоже!..

– Пошто рушишь, варнак?
– налетел на расходившегося коваля мастерко Голубок.
– То больших трудов стоит! Уберечь надо: глядишь, теперь сгодится...

Кругом кричала и буйствовала еще не так давно терпеливая и многострадальная заводчина, захмелевшая теперь от сладости мести.

– Уйди!
– угрожая Голубку, закричал коваль.
– Уйди, пока сердце не зашлось! Дай отвести душу. Пусть тут хошь алмазно все, распотрошу вконец! Все тут нашей кровью и муками добыто...

Дедко поймал взгляд работного, махнул рукой и поторопился поскорее убраться прочь. Ненасытная ярость горела в глазах коваля - видать, круто доводилось ему от Демидова. А кругом него неистовствовали те, кто выплавлял чугун, отливал ядра, пушки, рубил лес, жег уголь, копал руду, плотничал, - вся заводчина носилась тут и крушила что попадалось под руку. Рвали ковры, вдребезги били хрустальные люстры, дробили рамы, пороли перины, подушки - из распахнутых окон пускали лебяжий пух.

Били, крушили, топтали, приговаривали:

– Ни нам, ни Демидову!.. Ой, жги!

Яркий пламень осветил хоромы, потянуло густым едким дымом и разом занялось. Словно кто могучий одним широким махом развернул в небе алый полог: огненные вихри, осыпая людей искрами, рванулись в кромешную тьму. Кругом посветлело. Веселое пламя заплясало по кровле. Из мрака выступили заплоты, сторожевая башня над заводскими воротами, прикыштымские леса и горные громады.

А по задворью, по сараям, по тайным закуткам шарили неугомонные люди, разбитные заводские женки: искали злыдня-приказчика, но Селезня и след простыл.

Хмурые плотинные мужики углядели в укромной светелке золотоголовую Юльку, схватили ее и выволокли на площадь. Сотни рук потянулись к девке, рвали платье. Яростно закричали женки:

– На тын гулящую! На слезах наших раздобрела, демидовская кобылица!

– Катеринку загубила!

– Мы пот проливали, ребятенки без молока мерли, груди у нас от голодухи отощали, а она в пуховиках отсыпалась!

Юлька вскрикнула, закрыла лицо руками:

– Иезус-Мария...

Куда она ни устремляла взор, всюду ее встречали колючие, злые глаза, гневные лица. Живое человеческое кольцо все теснее сжималось вокруг. Простоволосая, оборванная, она, шатаясь, шла, куда ее вели.

– На ворота ее!
– голосили женки.

В багровом отсвете пожара четко темнели заводские ворота. Кто-то расторопный уже ладил петлю. Толстая веревка, как змея, кольцом извивалась под ветром.

– Иди, иди!..
– все сильнее толкали Юльку.
– Иди, краля!

Вот и ворота. Бледная, истерзанная, молодка упала на колени, залилась слезами.

– Давай, что ли!
– закричал невидимый человек с вышки, и тут снова десятки рук потянулись к Юльке...

Но в ту минуту, когда она в ожидании конца закрыла глаза, толпа покорно раздалась в стороны: под воротами вырос коренастый Перстень.

– Стой! Не трожь, братцы, то моя добыча!
– заслонил он грудью подружку Демидова.

– Молись, блудница!
– резко крикнул кто-то в толпе.

– Не сметь! Не сметь!
– закричала она и вцепилась в бороду Перстню. Одумайтесь, что вы делаете? Наедет пан и с вас живых кожу сдерет!

– Ну, на это руки коротки!
– перебил ее дерзкий голос.
– Ишь вцепилась, как оса, в волосы!

– Хамы! Хамы!
– закричала Юлька, рванулась, но твердая рука Перстня удержала ее.

– Ты загубила мою жизнь, искалечила мою невесту. Ты как дурная трава среди поля. Пора!
– Он схватил полячку за руку, поднял с колен и потащил за собой.

Работные расступились, дали им дорогу к яру. Кому, как не ему, Перстню, казнить поганую девку за поруганную любовь?

Стоя на крылечке храма, отец Савва приводил работных к присяге. В длинных руках он держал образок и говорил каждому подходившему:

– Клянись именем господа бога верно и по гроб жизни служить государю нашему, всероссийскому императору Петру Федоровичу!

Подходивший вторил скороговоркой словам попа, трижды крестился и прикладывался к темному лику Спаса.

Никто сгоряча не заметил: в суматохе поп не разглядел и держал Спаса вниз головой. Только мастерко Голубок, положив истово крестное знамение, ахнул:

– Владычица святая, да как же так?

Придвинувшись к отцу Савве, мастерко дернул его за подрясник.

– Батюшка, гляди, никак господь бог перекувырнулся!
– прошептал он попику.

Савва, не смущаясь, перевернул образ.

– При такой кутерьме и у господа голова закружится, - пробасил поп и позвал: - Подходи к присяге!

Принявшие присягу шли к Перстню. Годных и сильных мужиков он верстал в казачье войско. Каждому поверстанному давал кому ружье, кому самопал, кому пику.

В заводской конторе вскрыли сундуки, выгребли рублевики и сдали на общую пользу. Долговые книги свалили на площади и сожгли при всем народе.

– Отныне расквитались с Демидом. Был груз тяжкий, немало через него пролито крови под плетью, ныне только угольки и пепел!
– сказал Перстень.

В горах и на дорогах легли глубокие снега, завыли метели, но край, как никогда, ожил. По ночам в небе вставали зарева пожарищ, горели заводы и русские селения. По дорогам рыскали башкирские конники; настигая возмутителей, проходили екатерининские солдаты, давая битвы полковникам Пугачева. Кыштым лежал среди гор, с минуты на минуту готовился к бою.

В эту пору в Кыштым прискакал гонец от самого царя Петра Федоровича. Под ним гарцевал добрый белый конь. На всаднике надет красный казацкий чекмень и высокая казацкая же шапка. Но что за диво, лицо прибывшего завешено сеткой из конского волоса. За плечами конника ружье, за поясом пистолеты, в руках плеть. Осанка у всадника горделивая.

Митька тревожно разглядывал гонца.

– Кто же ты в самом деле?
– пытливо спросил он.
– Николи ранее тебя на заводе у нас не видели. И лицо свое укрыл. Чем докажешь, что ты и есть посланец от государя Петра Федоровича?

Гонец не обиделся.

– Эх, Митрий, Митрий, трудно меня ныне узнать!
– послышался из-под сетки знакомый голос.
– Состарился я, да к этому царицыны слуги-дворяне да тюремщики вот Что со мной сробили!
– Он легким движением поднял сетку.