Чтение онлайн

— Я всего лишь спел, — пожал плечами он. — Вы тоже часто поёте. И часто хорошо.

— Но не так, как ты. Ты заставил Басила всплакнуть.

— Басил просто надрался.

— У Одола отвисла челюсть, хотя он вовсе не понимает музыки.

— Теперь Сакрум сделает меня своим музыкантом? Или, быть может, ещё и шутом, чтобы я скакал по его шамширскому дворцу и бренчал на лютне?..

— Я хотела сказать всего лишь, что нам всем очень понравилось, — буркнула та. — Я никогда не слышала подобного голоса. Я видела твою боль. Осторожно, Сакруму может не понравиться твоё настроение.

— Сакруму не нравится любое моё настроение.

Рабинара вздохнула и тихо произнесла:

— Я знаю, что ты хочешь вернуться в Архея. И чужачка тоже. Но ты плохо играешь свою роль. Играй убедительнее и, быть может, Сакрум отпустит тебя. На свободу. Чужачка играет хорошо.

Марк усмехнулся и воскликнул, зная, что должен быть с ней осторожен:

— Ты прекрасно знаешь, что он никого и никогда не отпускает на свободу. Похоже, я буду служить ему вечно.

— Служить правителю лучше, чем принцу.

— Мой принц не заставлял меня красть и убивать.

— Поглядите на него, какой он нежный! — с издёвкой воскликнула Рабинара. — Ты не из тех, кто сдаётся просто так. Если тебе что-то нужно, ты этого добиваешься, а ты жаждешь вернуться в Архей. Быть может, Сакрум, занятый своими кораблями, не видит твою душу, но я вижу тебя насквозь!

— Что ж, — прошипел Марк. — Если ты видишь меня насквозь, хотя не понимаешь меня и никогда не поймёшь, перережь мне глотку прямо сейчас.

— Зачем?

— Забыла? Я — чужак, могу подвести всех вас, навредить твоему обожаемому Сакруму.

— Я знаю таких людей, как ты. Людей чести.

— За то время, что я общался с тобой, я забыл, что такое честь!

— Кому ты здесь можешь навредить — только себе. Что бы ты там не задумал, Саргон, я научилась немножко тебе верить.

— Доверяя мне, ты многим рискуешь, — удивлённо произнёс он, не веря своим ушам.

— Я рискую всю жизнь, — усмехнулась Рабинара. — Я много рисковала, Саргон. И я повидала таких, как ты.

— Сомневаюсь… — хмыкнул Марк.

— Ты лжёшь хуже всех на свете. Но ты учишься. И ты хорошо изучил Сакрума, но недостаточно. Он непредсказуем и порой даже безумен. Я даже поверила в то, что у тебя есть невеста, хотя Валефор утверждает, что ты говоришь так, чтобы прикрыть свою страсть к своему же принцу, которому ты служил. Я никогда не поверю в то, что твоё имя — Саргон.

Марк почувствовал, как сердце его забилось быстрее, но он умел играть.

— Почему же?

— Карнеоласцы слишком уважают предка Атариатиса Рианора, великого Саргона, чтобы называть так своих детей. К тому же, по началу, ты не слишком хорошо отзывался на это имя. Будто оно вовсе было непривычно для тебя. Твоё имя — не Саргон, и мне до смерти хочется узнать, какое оно на самом деле.

— Меня зовут Саргон, Рабинара, — как можно твёрже проговорил Марк, не сводя с неё глаз.

— Придёт день, и я все равно узнаю о тебе всю правду. Надеюсь, это будет не последний день твоей жизни, и ты окажешься достаточно умён и продержишься с нами в Гесперре до конца, — затем голос её изменился, он стал будто мягче. — Будь очень осторожен с Сакрумом, Саргон. Не обманывай его. Быть может, он отпустит тебя на свободу. Он же не зверь. Со мной он не зверь, ибо любит меня и доверяет мне. Быть может, когда-нибудь, он будет доверять и тебе.

Рабинара пожелала ему спокойной ночи и вышла, оставив Марка наедине с его бессонницей.

Когда Александр пришёл к Вайнхольдам, Ишмерай с превеликим трудом смогла скрыть свою лучезарную радость, но щеки предательски пылали, а глаза сияли самым красивым и ярким огнём, которого ещё никто из присутствующих не видел. И Александр, позабыв об обычной невозмутимости Элиаса Садегана, исподтишка присматривался к ней.

Но ему радовались не только Ишмерай и Марта Вайнхольд. Вильхельмина Райнблумэ, ослепительная в своих нарядах, не уставала щебетать ему любезности этим же вечером в своём доме, сводя с ума приглашённую Марту Вайнхольд от злости и ревности. Элиас же казался холоден. Но чем холоднее он был, тем настойчивее и ослепительнее становились улыбки красивой вдовушки.

«Не верь ей, Александр! — в отчаянии думала Ишмерай, начиная волноваться, сама не понимая почему. — Она не та женщина, которая сделает тебя счастливым, ты сам знаешь это!»

Но она видела, что Александр все чаще поворачивается к Вильхельмине, что глаза его блуждают по ней с какой-то задумчивостью. И вдруг он улыбнулся, медленно, красиво — улыбнулся Вильхельмине. Ишмерай отвернулась — резко, негодующе, гневно покраснев.

Когда хозяйка этого красивого дома попросила Альжбету сыграть и спеть, покровительственно, будто своей кукле или диковинному зверьку, девушка презрительно изогнула брови и любезно ответила:

— Прошу меня простить, сударыня Райнблумэ. Но я нынче не в голосе.

— Альжбета! — удивлённо воскликнула та. — Ты отказываешься петь в такой вечер, даже ради вернувшегося с войны господина Садегана?!

— Вы верно поняли, сударыня Райнблумэ, я отказываюсь петь, — и Альжбета пристально воззрилась на Элиаса. — И я уверена, что господин Садеган с лёгкостью переживёт мой отказ: не мой голос для него сейчас звучит музыкой.

Гости зашушукались, Вильхельмина потрясённо поглядела на свою подругу, Элиас Садеган напустил на себя оскорблённый вид, хотя глаза его сияли весело и дерзко. Он сдержался, чтобы не засмеяться. Ишмерай поднялась со своего места, прошествовала мимо любопытных гостей, мимо одобрительно поглядевшей на неё Франциски, села у окна, и спустя несколько мгновений господин Бернхард оказался рядом.

Ишмерай опасалась, что он мог снова завести разговор о своей к ней любви и желании увидеть её хозяйкой своего дома и своей судьбы, но Адлар Бернхард приятно говорил о чем-то отвлечённом, а Ишмерай было приятно его слушать.

Лишь одно выдало его: он долго и заворожено глядел на неё, а после прошептал:

— Альжбета, вы удивительно красивы.

— Ах, господин Бернхард, не говорите мне подобного… — смущённо улыбнулась девушка, опустив голову, затрепетав ресницами. — Я всего лишь маленькая серая мышка, и ваши слова подойдут кому угодно, но только не мне.