Чтение онлайн

Марк поймал себя на том, что слишком много ругался. Он произносил ругательства и вслух, и мысленно. Он стал раздражённым, замкнутым и осторожным. Он постоянно ожидал, что кто-то мог нанести ему удар в спину. И он был готов к этому удару. Но чем больше проникались к нему доверием шамширцы, тем меньше он им доверял. К тому же, Атанаис успела рассказать ему, что Сакрум знал, кто её отец. Это могло означать, что Сакрум знает и об истинном положении Марка. Но почему молчит? Почему хранит это в тайне? Что задумал повелитель Шамшира и в какую игру играет?..

Для Сакрума важной была лишь земля, деньги и его цели. Все остальное можно было сломать и выбросить. Особенно человеческую жизнь. Марк ненавидел Сакрума больше, чем любого другого шамширца, и надеялся, что к нему придёт возмездие.

Вскоре, наевшись до отвала, шамширцы начали играть на инструментах и петь. Пели они на своём родном языке и часто до того похабные песни, что Марк искренне обрадовался тому, что Изабелла, немного владеющая их языком, не могла понять всей грубости слов.

Шамширцы начали пьянеть и, позабыв об очаровательных гостьях, перестали говорить на «гесперре», и в ход пошли мерзкие шуточки или тихие разговоры о деньгах. Хагана, задумчиво перебиравшего струны гитары, не слушали, и он отрешённо глядел на ночное небо, вовсе не глядя на гриф. Он чувствовал инструмент всеми чувствами, не нуждаясь в глазах.

Марком завладело столь ленивое тепло, что ему захотелось спеть. Он выучил ту песню, которую слышал на улице несколько недель назад, немного изменил текст, придал музыке куда более печальный и тягучий оттенок, и теперь ему хотелось исполнить её. Плевать, кто что скажет. Он многозначительно посмотрел на Атанаис. Та опустила глаза, затем взглянула на подвыпившего Сакрума. Повелитель Шамшира посмеивался над словами Далии и больше никуда не смотрел.

Марк извинился перед Изабеллой, поднялся, подошёл к Хагану, взял инструмент, сел на подоконник и тихо зашуршал струнами. Гитара издала мягкий тёплый шелест. Он боялся петь. Боялся, что сердце его зайдётся горем, ибо любая песня, любая мелодия тотчас возвращала его в Атию, в Эридан, в дом герцога или в Сильван, к тем дням, когда они пели с Ишмерай вместе, сидели с ней рядом, улыбались…

Марк вздохнул, и пальцы заиграли, зашелестели, затанцевали по грифу инструмента, и музыка забурлила, переливаясь волнами в комнате, запорхала под потолком, заставляя шамширцев замолкать и оборачиваться. И Марк запел.

Его голоса не было слышно за шумом празднующих, но вскоре сначала один повернул голову в его сторону, затем другой, и шамширцы начали слушать, ибо слух их очаровал этот низкий, глубокий голос.

Голос Марка, глубокий, будто море, разлился, поднимаясь к ночному небу лёгким ветром. Уверенная сила его и покой накрывали слушателей тёмным туманом, тепло его грело лучше мая, а мелодия уносила мысли в неизведанные дали. К его песне присоединился второй голос — женский. Сильный, тягучий, подвижный, невероятный, словно мечта. Атанаис пела без слов, сразу подстроившись под мотив.

Изабелла, давно желавшая услышать, как поёт Саргон, застыла, и губы её приоткрылись в изумлении, щеки покрылись румянцем, и вся она обомлела. Сакрум, ещё никогда не слышавший, как поёт без утайки Атанаис, оцепенел. Далия попыталась сказать ему что-то, но тот не услышал. Он глядел на целительницу так, будто впервые в жизни её увидел.

Марк видел Ишмерай, которая сидела у озера в Эридане и заплетала свои чудесные волосы в косу. Он видел её солнечную улыбку и пристальные изумрудные глаза, искрящиеся смехом и мечтательностью. Он слышал её заливистый дерзкий смех, голос, сладко поющий ему, нежно зовущий его, ласково произносивший его имя. Он видел, как обнимал её в доме Бейнардия Фронкса в Кибельмиде после её побега, как льнула она к нему, как покорно подставляла свои губы для поцелуя, как горячо он целовал её и как горячо она отвечала. Он видел, какое у неё было лицо, когда она слушала его признание и предложение стать его женой, как прекрасна и радостна она тогда была. Он помнил всё. И чем ярче он помнил, тем больнее ему становилось. Но боль эта несла его вперёд. Она давала ему сил и указывала дорогу. Он должен был добраться до Архея. И он доберётся.

Марк обвёл шамширцев взглядом и увидел Рабинару. Она, высокая и сильная, глядела на него во все глаза, приоткрыв рот. Сегодня она распустила свои длинные волнистые светлые волосы по плечам для праздника, и теперь казалась воинственной героиней из древних легенд. В светлых глазах её сверкали слезы, а лицо приняло до того трогательное выражение, что Марк улыбнулся, вспомнив, до чего красива Ишмерай, когда что-то трогает её. Увидев его улыбку, Рабинара вздрогнула, решила, что он улыбается ей, и неуклюже улыбнулась ему в ответ.

«Ты должна помнить: я всегда буду здесь, пока ты держишь меня, пока ты помнишь меня, пока ты любишь меня. Знай: даже когда мечты твои уйдут, когда они рассыплются, обратившись прахом, и разлетятся по ветру в небытие, даже когда счёт времени закончится, когда все эпохи испарятся, и все, кто жил, станут землёю и беззвучным эхом, я буду с тобой. Просто помни обо мне. Я — твоя звезда, последняя на светлеющем небе, которая продолжает сиять ярче всех навстречу поднимающемуся солнцу. Пока ты помнишь меня. Я — голос твоего храброго сердца, голос, поднимающий ветра, ты услышишь меня через земли, небеса, годы, через смерть и вечность. Я — весь твой мир. И каждый раз, когда тебе будет одиноко, просто вспомни обо мне. Ты должна знать: я никогда не умру, пока ты держишь меня, пока ты любишь меня, пока ты помнишь меня…»

Марк любовно выводил каждую ноту, доводя нежность свою до умопомрачения, веря в бессмертие любви своей, в бессмертие своей памяти. А Атанаис доводила публику едва ли не до блаженства.

«Я не умру, пока не проживу рядом с тобой всю свою жизнь… Я люблю тебя, Ишмерай Алистер Праций…»

Он пел разрывающимся от тоски и любви сердцем. И почти каждый шамширец, каким бы бесчувственным он не был, прочувствовал его боль. Атанаис прочувствовала её полностью.

Когда Марк замолчал и отложил гитару, комната наполнилась рукоплесканиями и одобрительными криками:

— Спойте ещё!

— Саргон, ты теперь будешь петь всегда!

Очнувшись от своей сказки, Марк почувствовал, что сердце его наполняется бессильным гневом, оттого что он здесь, в какой-то Баркиде, в какой-то Гесперре, а не с Ишмерай в Архее.

Не обращая внимания на крики товарищей, Марк отложил гитару, поклонился, тихо пожелал всем спокойной ночи и поднялся в свою маленькую комнату. Там, не раздеваясь, не зажигая свечи, он сел на кровать, поставил локти на колени и с силой сжал голову, вцепившись в волосы.

Празднество прошло, шамширцы улеглись спать, гости разошлись, в доме воцарилась тишина. Марк не мог заснуть. Он так и сидел на кровати, не раздеваясь, не разуваясь, отсутствующе глядя в раскрытое окно на ясное ночное небо, слушая звуки тихой ночной улицы и голос своего сердца.

Вдруг в дверь постучали, и он ответил:

— Войдите.

Он полагал, это Басил, Баал или лекарь Аамон, зашедшие спросить, как он, но Марк кругом ошибся. Это была Рабинара. Волосы её все ещё были распущены, но она не изменила себе — на ней все ещё были штаны, сапоги с высоким голенищем и лёгкая светлая блузка.

Она без приглашения прошла вглубь его комнаты и села на стул, внимательно поглядев на него. Со своими распущенными волосами, обычно собранными в тугую косу, она выглядела странно, и Марк не мог понять, идёт ли ей этот образ.

— Ты вылил на нас всю свою замечательную песню и сразу загадочно исчез. Мы не знали и даже не догадывались, что ты можешь так петь.

В голосе Рабинары не было привычного холода или злой насмешки. Она говорила спокойно, как говорила в самые мирные минуты их бесед. Быть может, она даже улыбалась, Марк не мог понять — в комнате было слишком темно.