Чтение онлайн

— Есть другой выход из города? — спросил Нидар Сур у бывшего Начальника Городской Стражи, Сампата, который стал Капитаном Гвардии Царицы взамен убитого при попытке освободить ее.

— Есть, но… — пробормотал подавленный и разозленный Сампат, знававший всех десятерых убитых. — Есть подсемный вход, начинающиися в посемелье замка. Он выведет нас прямо под сторошевой башней Солотой Стены. Но эти исверги сасели в лесу. Непременно выследят нас и перерешут весь город.

— Мы должны попытаться, — не унимался Марцелл.

— Попытаитэс, — вздохнул Сампат. — Они убьют всех — и шенщин, и мушчин, и детей. А ваших дев, — он кивнул на Атанаис, Ишмерай и Сагрию, — проволокут по всеи улитсе Таурт за волосы, будут бить их и кромсат. Если их убьют тотчас после того, как надругаются над их честью, им повезет.

— А если им не повезет? — выдохнул Акил, страшно побледнев.

— Они восмут их с собою в свои города и насилно будут делат своими шенами снова и снова. И отдадут своим товарищам. Наших шенщин они пресирают, считают их грясью, но ваши придутся им по вкусу. Они не фавны.

— Звери! — выдохнул Натал Ансаро. — Если они относятся подобным образом к своим женщинам, аваларкам и вовсе не стоит ждать от них пощады…

Он замолк тотчас после того, как Александр кинул на него свирепый взгляд.

Ворота так и не открыли. Всю ночь и весь день лил проливной дождь, роняя безутешные слезы на отрубленные головы несчастных разведчиков. Фавны заперлись в своих домах и не высовывали носа.

После дождя на улице стало свежо, прохладно и очень тихо. Закат разлил на потемневшем небе палитру ярких красок. Но Ишмерай, казалось, что солнце утопает в крови. Поежившись, она, облаченная в черные штаны, черные сапоги и черную куртку, медленно вышла из Железных Ворот и направилась к Вратам Серебряным по улице Таурты, прогуливаясь после ужина, разглядывая низкие деревянные здания и проснувшихся от страха жителей, уже высыпавших на улицы, чтобы попрощаться с солнцем, встретить луну и воспеть к ней свои мольбы об убитых и еще живых.

Здесь были двухэтажные дома из белого камня с колоннами, украшенными резьбою, с маленькими садиками, огороженными невысоким забором. Немного подальше от Железной стены, ближе к Серебряной расположились дома победнее, двухэтажные, но деревянные, с менее ухоженными садами и огромным хозяйством: коровы выли, а овцы блеяли. Гуси и куры, второй день сидевшие взаперти, шумели в курятниках и гусятниках, мечтая побродить около дома.

Маленькие дети, кудрявые и голосистые, радовались тому, что им было разрешено побегать на улице и пошлепать по лужам, а дети постарше встревожено озирались по сторонам, как и их родители. Высокая девочка, которая была близка к расцвету юности, помогала матери, таская в дом воду из колодца. Высоко держала она свою головку, обернутую толстой косой в несколько колец, а крепкий мальчик рубил дрова, уверено держа в руках огромный топор.

Фавны начали обращать на Ишмерай внимание и заводить детей внутрь, будто она могла причинить им вред.

Девушка увидела ребёнка, стоявшего перед нею в нескольких шагах от неё. Маленького и румяного. Волосы его были кудрявы и сияли рыжиной, огромные голубые глаза невинно глядели на нее, а маленький пухленький пальчик ковырялся в пухлых обветренных губах. На него были надеты длинные широкие штанишки.

Ребёнок пронзал её душу своими сияющими лучами. Он не ушёл, а все еще внимательно разглядывал девушку.

— Ты — человек, — задумчиво и очень серьезно проговорил мальчик, не переставая жевать. — Моя мама говорила, что люди слые.

— Я не злая, — прошептала Ишмерай.

— Ты пришла наити Повлительнитсу?

— Да.

— Ты наидешь ее?

— Найду, — пообещала Ишмерай.

— Тарво! — раздался пронзительный крик.

К мальчику подбежала женщина с красным и перепуганным лицом. Она дернула его за руку, прижала к себе и воскликнула:

— Я просила тебя не уходит от меня далеко! Я просила тебя, Тарво! Не подходи к неи! Она — чьеловэк!

Ишмерай вздрогнула — столько ненависти было в голосе и в искаженном лице этой женщины. «Человек» из ее уст звучало как «самое страшное чудовище».

— Она спасет нашу Повелительнитсу! — запротестовал ребенок.

— Люди никогда не будут помогать нам! — настаивала женщина, уводя ребенка прочь. — Их боги прикасывают им убивать таких, как мы!..

Ишмерай потрясенно отошла на несколько шагов, горько нахмурившись.

— Вон она, черт бы ее подрал! Ишмерай Алистер! — гневный окрик вернул ее к действительности.

По дороге прямо к ней во всю прыть неслись Александр и Марцелл верхом на взмыленных конях. Александр доскакал до нее быстрее, соскочил с коня, схватил ее за руку, кинул на нее беглый свирепый взгляд и зарычал:

— Какого это черта ты тут делаешь? Твоя сестра в истерике носится по замку, все ее ищут, а она затеяла прогулку по городу!

Ишмерай, все еще глядя мальчику и его матери вслед, вздохнула. Маленький Тарво обернулся к ней, улыбнулся и помахал ручонкой. Лицо Ишмерай озарилось улыбкой, она помахала ему в ответ, но, поглядев на Александра, вновь нахмурилась.

— Мне захотелось пройтись… — прошептала девушка устало.

— Захотелось ей пройтись! — ворчал Марцелл. — Мы сбились с ног!

— Простите меня… — покаялась Ишмерай столь смиренно, что Александр и Марцелл перестали рычать на нее. — Поехали обратно. Атанаис не заслуживает таких волнений.

Ишмерай заметила, с каким удивлением смотрит на нее Александр, и понуро опустила голову: ей более никому не хотелось доставлять хлопот.

Напротив входа на территорию дворца высилась огромная статуя неведомой богини, статной и величественной. Должно быть, богини Луны Атаргаты.

Фавны запели. Стройным хором звучали их голоса. Они текли печальной рекою, убаюкивая солнце и встречая свою защитницу и утешительницу, богиню луны, Атаргату. И мужчины, и женщины, и дети обратили свои сияющие мольбою лица к небу, зовя ее, умоляя прийти и озарить их землю свои благословенным светом.

Ишмерай, Марцелл и Александр застыли, очарованные красотой музыки, их голосов и древнего кунабульского наречия. Хмурый Марцелл держал ее за руку, будто своего ребенка, Александр стоял рядом, и на души их опустился покой и благоговение перед подобной верой, печалью, красотою и смирением.

Небо темнело, а они все пели, самозабвенно, с радостным старанием, и песен этих не хотелось нарушать, но Сагдиард очнулся первым и пробормотал:

— Музыкальный народ. Поют так, что заслушаешься. Не фальшивят. Правда, Атанаис поет еще лучше. Но хорошо бы нам вернуться. Иначе от тревог и слез у нее сядет голос.

— Для сердца влюбленного голос возлюбленной всегда будет казаться столь же сладким, сколь и мед, — шепнула ему Ишмерай с улыбкой, когда Марцелл отошел к своему коню.

Александр поглядел на Ишмерай и тихо рыкнул с шутливой угрозой: