Недозволенная память. Западная Беларусь в документах и фактах. 1921-1954.
Шрифт:
Ни давности, ни забвения
Прежде чем мы приступим к рассказу о практической «деятельности» сотрудников репрессивных ведомств, чьи подразделения дислоцировались во всех районах области, попытаемся прояснить, за какие такие заслуги они, бойцы невидимого фронта НКВД, СМЕРШа были удостоены военных орденов и медалей, неполный перечень которых привел брестский автор В. Мисюк в своей работе «Скрижали УВД».
Итак, опираясь на открытые источники, попытаемся воссоздать «наградной лист» сталинского силовика той поры. По неистребимой тяге к убийству безоружного населения и политических пленных его однозначно можно поставить в один ряд с нацистами. Вот несколько примеров хозяйничанья «советских айнзатцгрупп».
Из отчета лейтенанта госбезопасности Филиппова об эвакуации белорусских тюрем 3 сентября 1941 г.:
«Политрук тюрьмы г. Ошмяны Клименко и помощник уполномоченного Авдеев в моменты бомбежки г. Ошмяны самочинно вывели из камер 30 человек з/к, обвиняемых в преступлениях к-р (контрреволюционного. — А. Т.) характера, и в подвале тюрьмы расстреляли, оставив трупы незарытыми… и покинули тюрьму со всем личным составом…
Во время эвакуации з/к из тюрьмы г. Глубокое (двигались пешим строем) з/к поляки подняли крики: «Да здравствует Гитлер!» Начальник тюрьмы Приемышев, доведя их до леса, по его заявлению, расстрелял до 600 человек. По распоряжению военного прокурора войск НКВД Приемышев в г. Витебске был арестован. По делу производилось расследование, материалы которого были переданы члену Военного совета Центрального фронта — секретарю ЦК КП(б) Белоруссии тов. Пономаренко. Т. Пономаренко действия Приемышева признал правильными, освободил его из-под стражи…»{37}
Свидетельство командующего 11-й армией Эриха фон Манштейна о жестокой расправе в декабре 1941 г. на Керченском полуострове:
«В Феодосии большевики убили наших раненых, находящихся там в госпиталях, часть же из них, лежавших в гипсе, они вытащили на берег моря, облили водой и заморозили на ледяном ветру».
В Керчи одному немецкому врачу вытянули язык и прибили гвоздями к столу. Казни пленных санкционировал представитель Ставки Верховного Главнокомандования на Крымском фронте, заместитель Наркома обороны и начальник ГлавПУРа Л. З. Мехлис, отдавший приказ «кончать пленных»{38}.
Вот еще несколько примеров. Под Николаевом солдаты вермахта нашли несколько сожженных заживо немцев. Чины НКВД постарались, чтобы жертвы мучались подольше, привязали несчастных к деревьям и облили бензином только нижнюю часть тела. В Мелитополе в подвале местного НКВД были обнаружены трупы немецких военнослужащих, которым в половые органы вводили стеклянные трубки, а затем разбивали их молотком{39}.
Из отчета тайной полевой полиции о борьбе с советскими партизанами:
«Проводя нападение, партизаны действуют с беспримерной жестокостью. Так… партизаны напали на двух русских полицейских, сопровождающих транспорт скота, и, выколов им глаза и отрезав уши, повесили.
В отдаленной деревне Центрального армейского района в полдень 31.12.1941 г. появилось около 100 хорошо вооруженных партизан, находящихся под командованием большого числа офицеров.
…Один из полицейских был ранен и попал в руки партизан. Сначала они полностью раздели раненого и заставили его лежать в снегу при 40–45 градусах мороза. Потом они разграбили деревню и расстреляли 2 жителей, сыновья которых входили в полицию. Партизаны угрожали согнанным вместе жителям сжечь их деревню, если они будут сдавать хлеб и скот немцам.
После этого на глазах у офицеров и жителей деревни был изувечен лежавший в снегу раненый полицейский. Его конечности были поочередно переломаны, а затем отрублены.{40}
Свидетельствует Я. Халаев, бывший колымский узник:
«Осенью 1942 г. только в одном балкарском селе В. Балкария большевики убили 575 мирных жителей, причем убиты были только старики, женщины и дети… Их жилища были дотла сожжены бандами НКВД. Поводом для этой кровавой оргии послужило то, что жители этого села восстановили мечеть и молились в ней за победу немцев»{41}.
Из книги российского автора С. Кара-Мурзы «Советская цивилизация» (2002):
«27 февраля 1944 г. отряд НКВД под командой начальника краевого управления НКВД комиссара государственной безопасности 3-го ранга (генерала) Гвишиани собрал в ауле Хайбах стариков и больных, запер их в конюшне и сжег». (Тогда было выселено 362 тыс. чеченцев и 134 тыс. ингушей.){42}
Из газеты «Незалежная Беларусь» — 1953. № 1(7):
«В 1944 г. в Вильно, из Свято-Духова монастыря, который во время войны был переоборудован под лазарет, советские солдаты выбросили на улицу умирать немецких раненых и больных. Голые трупы сестер милосердия висели в окнах монастыря, а две умирали под очередью бойцов, которые их насиловали. Рядом стонал раненый немец. Боец, жуя хлеб, попросил у соседа винтовку и прицелился в раненого, холодно, спокойно, все держа хлеб в руке. Немец застонал еще сильнее, боец спустил курок, но не выстрелил — в винтовке не было патронов. Боец спокойно пробил раненого штыком»{43}.
Факты зверства НКВД, приведенные нами выше, были только прелюдией того, что ожидало население Западной Беларуси после прихода Красной Армии.
Как сообщают документы, на первом этапе, когда Барановичская область оказалась под советским военным управлением, заработали внесудебные органы — «тройки», состоящие из представителей НКВД, НКГБ, СМЕРШа, Особого совещания при НКВД СССР. Они выносили приговоры о смертной казни, каторжных работах, длительных сроках заключения в тюрьме или лагере ГУЛАГа. Применялась и такая мера наказания, как направление в административном порядке на спецпоселение сроком на шесть лет, направление на принудительные работы в наркомат угольной промышленности.
Кровавым выдался год 1944-й. Вместо немецких виселиц появились советские. Лето 44-го: повешены артисты смоленского и минского театров — это в столице Беларуси; в Вилейке в один день повесили 23 сотрудника бывшей белорусской администрации; в Новогрудке повешен заместитель БЦР П. Якуцевич, труп которого чекисты, для устрашения, запретили снимать несколько дней; в Несвиже казнен офицер БКО А. Ясюк{44}.
Волна террора победителей захлестнула область, обрушилась на ее жителей, смертельно растекаясь и захватывая все новые и новые районы. Поиски «врагов народа», стимулируемые органами НКВД, приобрели доселе невиданный размах. Суд был скорым и неправедным.
Богатым на расстрелы стал и 1945 г.:
Витебск — повешен белорусский генерал К. Езавитов.
Варшава — расстрелян Н. Шкелёнок.
Москва — расстрелян А. Демидович-Демидетский.{45}
Радость по поводу того, что предыдущая оккупация закончилась, оказалась непродолжительной. Новая оккупационная метла сразу замела по-новому. Террор Москвы решал несколько задач — устранял противников и снимал проблемы (нет человека — нет проблемы), решал вопросы пополнения численности лагерей рабского труда, служил мерой устрашения для оставшихся пока еще на свободе и пока еще живых.
Под беспощадный смершевский каток попали, например, все учителя, которые в 1941–1944 гг. занимались педагогической деятельностью. Так, в лагерях оказались: Петр Скребец — директор Новогрудской учительской семинарии; Антон и Иван Турко, Масловский, Жданович, Барак… — сельские учителя Ляховщины…{46}, Иван Кит — руководитель отдела народного образования Столбцовского района. Он, как и тысячи других, попал в лагерь НКВД на Колыме. Обратно талантливый педагог не вернулся — погиб на чужбине.