Неистовый
Шрифт:
– Нам нужно поговорить, - говорю спокойно, а у самого внутри все рвется.
Все, и правда, сложно. Все теперь неподъемно сложно.
Лера кивает, покрепче прижимает к себе ребенка, будто тот - величайшая реликвия. Как такое может быть? Для нее мой маленький тёзка - это целый мир, а для меня - просто ребенок. Такой же, как малые, которые играют на детской площадке под окном.
– Пойдем, Тёмик, включу тебе мультики, - щебечет Лера, и от шелковистой нежности ее голоса на душе становится так муторно, что хочется бежать прочь.
Малыш кивает и обнимает её за шею. Лера, гладя ребенка по спинке, несет его в комнату. От них веет теплотой, о которой в возрасте маленького Артёма я мог только мечтать.
Делаю глубокий вдох и вцепляюсь пальцами в кромку стола. Чувствую себя солдатом, который истекает кровью в холодном окопе. Над головой со свистом и ревом рвутся снаряды. И вот, стрельба гаубиц стихает и наступает оглушительная тишина. Пара минут, чтобы выдохнуть и перезарядить легкие новой порцией кислорода. Секундное перемирие перед куда более ожесточенной битвой.
Мультики орут так громко, что в висках начинает пульсировать. Самое мучительно лучше всего переживать, считая - тогда появляется хотя бы иллюзия контроля. Один, два, три, четыре, пять.…
Дохожу до ста, и Лера вновь появляется на крохотной кухне. Пространство съёживается из-за наступающих со всех сторон флешбэков, от которых хочется орать, срывая голос.
– Это мой ребенок?
– задаю я обидный и абсолютно ненужный вопрос.
– Если ты говоришь о своей биологической роли, то да, ты его отец, но это только мой сын …- зло выпаливает Лера, шпигуя мою душу кусочками свинца.
– Я спасла его от тебя и была рядом с самого первого вдоха!
Как больно, Лера. Ты сейчас понятия не имеешь, что четвертуешь меня острейшей катаной. Я готов во все горло вопить стоп-слово, но воспоминания уже не остановить. Фантомы прошлого оживают и тянут ко мне свои ледяные руки.
Лера все продолжает убеждать, что сын - это не только ее плоть и кровь, но и порождение души, самое дорогое существо в этом мире, но в этом нет нужды. Я кожей чувствую незримую связь, которая соединяет их крепчайшим поводком. Для меня это нечто непостижимое. Я никогда не смогу стать родителем, хотя и играл для Леры отеческую роль в её очень извращенном понимании. Это неудивительно. Я не сын своих родителей.
Нет смысла врать себе. И ей тоже. Я — несостоявшийся абортный материал, порочный в самом зачатке.
Все началось много лет назад, когда безымянный на тот момент насильник надругался над ученицей девятого «В» класса. Он насиловал ее много часов подряд, пока этого нелюдя не спугнул случайный прохожий, которому приспичило справить малую нужду в том же темном переулке. Можно только гадать, что это был за ад для ее тела и психики, но он не закончился той ночью…Через неделю девочка, которая еще вчера играла в куклы, узнала, что беременна от насильника. Несомненно, она имела право на аборт, но гуманно решили поступить не с ней, а с плодом. На семейном совете было решено, что нужно рожать, ведь первый аборт чреват бесплодием. Да и как можно не полюбить собственного ребенка, который мило агукает и смотрит на тебя как малой на Леру? Можно!
С каждым годом она ненавидела меня все сильнее, потому что я — «копия того козла». Это я знаю с ее слов. Она повторяла это всякий раз, когда щипала меня, таскала за уши до надрывов кожи или ставила на горох до появления на коленках кровавых ран.
Сначала я плакал и умолял мамочку прекратить, а потом тычки и затрещины вошли в привычку. Тогда она стала беситься, что «воспитательные меры» по вытравливанию из меня его гнилых генов больше не доводят до слез и истеричного визга. Она упивалась страхом, который видела в глазах ребенка. Не своего ребенка. Я был всего лишь отродьем ублюдка, который насиловал ее три часа кряду.
Я рос, и выбивать страх становилось все сложнее, и потому пытки приобретали все более изощренный характер. Ей не нужна была пепельница, потому что я всегда был где-то рядом и очередной окурок можно было затушить о мое тело - желательно там, где не видно. Каждый день эта женщина, которая считалась моей биологической матерью, рассказывала, как я ей ненавистен, однако никогда не стремилась отослать меня подальше - ни в интернат, ни к бабушке.
Повзрослев, я понял, что мы были крепко связаны узами созависимых отношений. Я был нужен ей, ведь отрываясь на мне, она мстила ему и от этого кайфовала. И я тоже нуждался в ней, потому что любил несмотря на боль. С тех пор так и повелось: испытывать боль равно любить, и причинять боль тоже равно любить. Все просто. Если не можешь избежать боли, подружись с ней.
Но такие отношения приемлемы между мной и ней. Мы должны быть вдвоем. Ребенок в эту схему не вписывается. Хотя, это я сейчас не вписываюсь в их идиллию, где нет боли, а есть только очищенная от нее любовь. Мне теперь придется делить ее с ребенком. Моим ребенком, которого я совсем не воспринимаю. Ирония судьбы, которая пожестче любого секса: мальчик, рожденный в результате больных отношений, и его тоже зовут Артём.
У моей сумасшедшей мамаши когда-то так же хватило ума назвать меня в его честь. Вероятно, чтобы ненавидеть еще сильнее. И да, наша доблестная милиция сподобилась-таки поймать насильника, правда, когда тот успел надругаться еще над пятью девушками. Я никогда не видел этого человека, но по его вине возненавидел и себя, и свое имя.
Лера смотрит на меня и никак не может понять, что скрывается за моим новым и, должно быть, очень странным выражением лица. Я же продолжаю дрейфовать по волнам памяти и вижу её в расплывчатой, пульсирующей красным виньетке. Лера замолкает, отворачивается и начинает рыдать в голос, схватившись за край металлической мойки.
Меня передергивает. Я никогда не забуду, как она - не могу даже в мыслях назвать эту женщину мамой - засовывала мои руки в точно такую же раковину, включала либо ледяную воду, либо кипяток и держала, пока я не начинал орать и дергаться. Каждый раз я молился про себя, чтобы она выбрала холодную воду, потому что кипяток оставлял ожоги, которые и по сей день напоминают о себе тонкой патиной шрамов.
Пытаюсь выдраться из колючей проволоки воспоминаний и вернуться к ней. Волевым рывком прерываю бесконечные блуждания в лабиринтах памяти и вываливаюсь в реальный мир. Лера ревет, а меня трясет и обливает потом.
Оплетаю руками ее судорожно вздрагивающие плечи и шепчу:
– Прости меня, пожалуйста.
Мне есть за что попросить у Леры прощения, но сейчас эти слова обращены к совсем другой женщине. Я всегда хотел извиниться перед мамой, потому что чувство вины варило меня в кипятке каждую минуту жизни. Но вместо того, чтобы сказать «прости», либо молчал, либо орал, не понимая, как облегчить ее и свои муки.
– Артём, нам очень нужна твоя помощь. Тёмке нужна. Я тебя очень прошу, помоги.
От ее слов в голове опять перемыкает, и я наконец возвращаюсь в реальность в полном объеме:
– Какая помощь, Лера? Что происходит?
– хватаю ее за плечи и мягко встряхиваю, пытаясь привести в чувство.
– Тёмик заболел полгода назад, - объясняет так сбивчиво, что я никак не могу войти в курс дела.
– Обычная простуда… даже температуры высокой не было. А потом, чтобы услышать, о чем говорят в мультиках, стал подходить очень близко к телевизору. И я не могла его дозваться…Понимаешь?