Чтение онлайн

– Не в этом дело - просто я не очень верю в разгадку этой тайны с помощью нейтрино. Во всяком случае, в настоящее время.

– А я почти не сомневаюсь, что профессору Кречетову и его коллегам рано или поздно, но удастся заставить нейтрино или антинейтрино взаимодействовать с веществом детекторных приборов, - убежденно заявляет Русин.
– И кто знает, может быть, это взаимодействие будет подобно взаимодействию фотона с веществом эмульсии фотопластинки.

– Тем более что у фотона и нейтрино есть что-то общее, - замечает Семенов.

– Что же именно?
– удивляется Фрегатов.
– Разве только то, что они не имеют массы покоя?

– Наверно, из-за этого у физиков тоже отсутствует покой, - хохочет Сидор Омегин.

Алексей Русин, хотя и очень увлечен этим спором, глаз с Вари, однако, не сводит. А она явно скучает. Весь этот разговор, конечно, нисколько не интересует ее. Но вдруг взгляд Вари начинает оживляться. Алексей прослеживает его направление и видит выходящего из моря здоровенного детину с волосатой грудью. Но ведь это... Ну конечно же, это Вадим Маврин!

На лице Вари сначала удивление, затем столь очевидная радость, что у Алексея начинает вдруг ныть сердце. А Варя вскакивает и не идет, а почти бежит навстречу Вадиму.

26

Ступив на рифленый настил палубы, несколько возвышающейся над корпусом поплавка батискафа, Кречетов шутит:

– Признайтесь честно: многое ли позаимствовано тут у профессора Пикара?

– Разве только идея подводного дирижабля, которую сам же Пикар, будучи в прошлом исследователем стратосферы, позаимствовал у воздухоплавателей.

– Ну, ну, дорогой мой капитан, - смеется Кречетов, - зачем же обижать почтенного ученого, сконструировавшего впервые в мире стратостат и первый в мире батискаф? А сравнение с дирижаблем тоже ведь весьма условно. Дирижабль испытывает постоянное давление, равное примерно одной атмосфере, а батискаф от одной до тысячи атмосфер.

– Но принцип все-таки тот же. Зато в отличие от батискафа конструкции Пикара поплавок нашего заполнен не бензином, а литием, дающим возможность в полтора раза увеличить подъемную силу и значительно улучшить маневренность.

Хотя подводное судно покачивается на легкой волне, профессор Кречетов, не держась за стальной канат-леер, уверенно идет к рубке с застекленными иллюминаторами. Опасаясь, что капитан станет поддерживать его при спуске в гондолу, профессор поспешно ступает на металлическую перекладину трапа.

Достигнув вестибюля, отделяющего вертикальную шахту от гондолы, Кречетов останавливается у люка, которым во время погружения задраивается гондола. Сквозь плексигласовое стекло иллюминатора видит он какую-то пучеглазую рыбу, с любопытством заглядывающую в вестибюль батискафа.

– Ну-с, профессор, что же вы остановились на полпути?
– слышит Кречетов знакомый голос из гондолы батискафа.
– Прошу вас!

Он быстро оборачивается и видит протянутые к нему руки академика Иванова. Залитый ярким электрическим светом, коренастый, лобастый и совершенно лысый, академик на фоне многочисленных щитов электроприборов и манометров в первое мгновение кажется Леониду Александровичу персонажем из какого-то научно-фантастического романа.

– Ну, дорогой Дмитрий Сергеевич, - громко восклицает Кречетов, - вы тут прямо-таки как настоящий конандойлевский доктор Маракот!

– Нет уж, кто угодно, только не Маракот!
– энергично машет руками академик.
– Вспомните-ка, как описывает его Конан-Дойл в "Маракотовой бездне". Во-первых, он называет его живой мумией, чего не скажешь обо мне. Телосложением я скорее похож на его же профессора Челленджера из "Затерянного мира", если только лишить его могучей ассирийской растительности. У меня от нее остались только мохнатые брови.

– Сдаюсь, сдаюсь!
– смеясь, вздымает руки профессор Кречетов.
– Ибо припоминаю, что по описанию Конан-Дойла у Маракота было суровое лицо не то Савонаролы, изобличавшего распущенность средневекового духовенства, не то Торквемады, возглавлявшего испанскую инквизицию.

– Что явно не имеет никакого отношения к нашему веселому и доброму Дмитрию Сергеевичу, - раздается из соседнего отсека гондолы молодой звонкий голос кандидата наук Скворцова.

– А, Миша!
– протягивает ему руку Кречетов.
– Приветствую вас, мой юный друг! Ну-с, чем порадуете, дорогие экспериментаторы? Значит, включали уже реактор?

– Включали, но энергию нейтринного импульса удалось повысить лишь вдвое.

– И это было вчера в два часа дня?

– Без пяти минут два, - уточняет Скворцов.

– Опять, значит, совпало с каким-нибудь сейсмическим происшествием? спрашивает академик Иванов.

– Почему же совпало?
– пожимает плечами Кречетов.
– Это не могло не совпасть.

– А я бы сказал: этому трудно не совпасть, зная, что в год планета наша испытывает более трехсот тысяч землетрясений, - беспечно улыбается Миша Скворцов.

– А вы разве ничего не знаете о вчерашнем землетрясении в Гагре? И произошло оно около двух часов дня. Чем вы объясните подобную случайность?

– Вы, значит, все более убеждаетесь, Леонид Александрович, что нейтринная терапия нашей планете противопоказана?
– задумчиво произносит академик Иванов.

– Так же, видимо, как для человека рентгенотерапия в больших дозах.

– Но мы ведь не собираемся лечить нашу планету, - удивляется Скворцов.
– Речь идет пока лишь о нейтринографии ее нутра.

– Если бы только удалось получить нейтрино-грамму внутреннего ее ядра так же безболезненно, как и рентгенограмму сердца человека, - вздыхает профессор Кречетов.
– И кто знает, может быть, впоследствии можно было бы подумать и о нейтрино-терапии планеты. Если я прав в своем предположении, что нейтринное облучение внутреннего ядра Земли вызывает сейсмические возбуждения в ее коре, то, пожалуй, можно будет и гасить наиболее опасные из этих возбуждений с помощью нейтрино. Вы, Миша, правильно назвали цифру триста тысяч землетрясений в год. И хотя из этого числа катастрофических сравнительно немного, от них все-таки ежегодно гибнет в среднем пятнадцать тысяч человек, а ущерб исчисляется сотнями миллионов долларов.

– Да, есть над чем призадуматься, - вздыхает академик Иванов.
– Но что же делать? Не приостанавливать же опыты?

– Придется, наверно, уменьшить мощность нейтринных импульсов.

– Что вы, Леонид Александрович!
– удивленно восклицает Миша Скворцов.
– Для того чтобы детекторы научно-исследовательского судна "Садко", плавающего по ту сторону планеты в Тихом океане, зафиксировали эти нейтринные импульсы, нужно, наоборот, усилить их.

– И я боюсь вот чего, - продолжает Кречетов, - похоже, что и американцы ведут подобные эксперименты.