Чтение онлайн

И тут завязывается научный спор, в пылу которого участники его забывают не только о бутербродах Вари, но и о принесенном проводником чае.

– Я не буду спорить с вами о возможности небелковой материальной основы жизни. Допускаю даже азотную планету...
– пытается высказать свою мысль Кречетов, но его сразу же перебивает Русин:

– Но тогда моря и океаны заполнятся ведь жидким аммиаком!

– Ну и что же?
– набрасывается на него Семенов.
– Это ведь только на Земле господствует кислород, а во всех внешних планетах солнечной системы, начиная с Юпитера, азот. Зато метеорология азотной планеты куда благоприятнее нашей кислородной, жидкая фаза которой имеет значительно меньший молекулярный вес, чем средний молекулярный вес земной атмосферы. Поэтому-то и неспокойна наша атмосфера, насыщенная парами воды. А небо азотных планет должно быть вечно безоблачным, без гроз, дождей и снегопадов...

– Я же и не спорю с этим... Я не против такой возможности, - удается, наконец, произнести несколько слов профессору Кречетову.

И снова взволнованный голос Алексея Русина:

– И вы допускаете жизнь на такой планете?

– Он допускает. Об этом свидетельствует его роман, - подтверждает Кречетов.
– Но и я готов допустить на такой планете только какую-то низшую форму жизни...

– А я нет!
– упрямо трясет головой Русин.
– Не может быть никакой жизни на такой планете!

– Ну вот, снова ограничение!
– сокрушенно разводит руками Омегин.

– А я не понимаю, почему Русин допускает жизнь только на белковой основе, а не на кремниевой? Вы же не против иных форм жизни, профессор? спрашивает Фрегатов.

– В принципе не против. Биология живых существ должна, видимо, определяться химическим составом планеты. А поскольку нет пока достаточной ясности в характеристике живой материи, воссоздание биологии какой-нибудь иной, чем наша, планеты лежит, конечно, в области смутных догадок.

– То есть в области фантастики!
– смеется очень довольный этим заявлением профессора Омегин, убежденный сторонник смутных догадок.

– Да, в какой-то мере, - соглашается с ним Кречетов.

– Не будем спорить сейчас о степени смутности наших догадок в научной фантастике, - предлагает Фрегатов, - но в допущении возможности жизни на азотной планете нет ведь ничего антинаучного.

– Ну, а как же могла она там возникнуть?
– спрашивает Русин.
– Как осуществлялась на ней миграция химических элементов? Если мы исключаем из этого цикла господа бога, смыслящего в химии, то кто помог "встретиться" там химическим элементам, которые образовали затем органические вещества, на основе которых...

– Ну, знаешь ли, если еще и в такие детали вдаваться в научной фантастике!..
– почти возмущенно восклицает Омегин.

– А может быть, мы все-таки будем завтракать?
– робко предлагает Варя, протягивая спорщикам бутерброды.

Чувствуя, что Варе не очень интересен, а может быть, даже и неприятен этот спор, Алексей готов прекратить его, хотя он так полон протеста, что и есть уже не хочет. А Фрегатов не только не отказывается от бутерброда, но и откусывает от него большую его половину, не собираясь, однако, прекращать полемику.

– Вас смущает, что на азотной планете не будет дождей и рек, а жидкий аммиак во впадинах ее коры окажется слишком спокойным?
– обращается он к Русину.
– А почему бы не допустить, что химические элементы такой планеты "встретятся" в нужных сочетаниях в результате одних лишь тектонических явлений?

– Но ведь это будет совсем уж исключительный случай...

– Да, но в условиях неограниченного времени и планет, которыми располагает такой экспериментатор, как природа...

– Да, да, - утвердительно кивает Кречетов.
– Теория вероятности допускает это. Допустим и мы, что жизнь на такой планете возникла. А что дальше? Каково ее дальнейшее развитие? На вашей идеальной планете, товарищ Семенов, отсутствует ведь даже наклон ее оси. А это исключает смену времен года и необходимость живых существ приспосабливаться то к летней жаре, то к зимнему холоду. И как же вы не понимаете, что именно "неидеальность" нашей планеты, ее дождливое, грозовое небо (кстати, не забывайте о роли грозы в возникновении жизни!), ее суровые зимы и летний зной как раз и вынуждали живые существа приспосабливаться к условиям, а следовательно, и совершенствоваться.

– Но возможны ведь и другие стимулы эволюции живых существ, - не очень уверенно произносит Семенов.

– А какие? Вы в своем романе даже не намекаете на них.

– Может быть, действительно прекратим на этом полемику?
– неожиданно предлагает Фрегатов.

На сей раз никто не возражает.

23

В Гагру они прибывают рано утром. У подъезда светлого, типично южного вокзала их уже ждет автобус Литфонда. Минут через пятнадцать он почти битком наполняется литераторами, членами их семей и чемоданами. Из знакомых, кроме приехавших вместе с ним фантастов, Русин узнает еще человек пять москвичей, остальные либо из областных отделений, либо из республиканских союзов писателей. И конечно, как всегда, кто-нибудь, никакого отношения не имеющий не только к Союзу писателей, но и к литературе вообще, но по самой официальной путевке. Факт этот более, пожалуй, фантастический, чем некоторые произведения фантастов, ибо никто из администрации Литературного фонда просто не в состоянии дать этому объяснение.

Несмотря на тряску и шум, в автобусе сразу же завязывается оживленный разговор. Кто-то интересуется погодой и температурой моря, кто-то ценами на фрукты, а очень смуглый человек явно кавказского типа, оказавшийся местным жителем, вдруг заявляет:

– А знаете, дорогие курортники, нас ведь вчера тряхануло.

– То есть как это - тряхануло?
– недоумевает пожилой писатель, сидящий с ним рядом.

– Что такое землетрясение, знаешь? Вот оно и тряхануло.

– Да быть этого не может!
– восклицает писатель.
– Каждый год сюда езжу и не помню, чтобы хоть раз было такое.

– Сами удивляемся, - пожимает плечами местный житель.

– В самом деле, очень странно, - замечает и Семенов.
– Район тут не такой уж сейсмический...

– А чего вы удивляетесь?
– перегибается к ним с переднего сиденья Фрегатов.
– В каком-то справочнике по Кавказу я прочел, что "геологическая молодость горнообразовательных процессов, создавших современный рельеф Кавказа, проявляется в ярко выраженной сейсмичности и в настоящее время".

– Спасибо за цитату, - усмехается Омегин.
– Утешил, называется!..

– А справка, между прочим, достоверная, - подтверждает сидящий рядом с Омегиным пожилой литератор из Еревана.
– Кавказские горы действительно очень еще молодые. У нас в Армении особенно сейсмичен район между Ереваном и Араратом. Он так и называется - Араратской группой очагов. А в полосе Черноморского побережья - это районы Анапы, Туапсе, Сочи, Сухуми, Поти и Батуми.

– А Гагра?
– с тревогой в голосе спрашивает какая-то женщина с ребенком.

– Тут это очень редкое явление, - успокаивает ее ереванец.

Алексей все посматривает на Кречетова, который не произнес пока ни слова, но по всему чувствуется, что очень внимательно прислушивается к разговору. Русину кажется даже, что он встревожен чем-то. Продольные складки на его лбу стали заметно резче, сузились чуть-чуть и глаза.

"С чего бы это?..
– недоумевает Алексей...
– Не испугался же он..."

– Простите, пожалуйста, товарищ, - обращается вдруг Кречетов к местному жителю, сообщившему о землетрясении.
– Вы не помните, когда это было?