Чтение онлайн

— О, кто к нам пожаловал! — раздался знакомый ехидный голос. — Невеста по обмену, живая, худая и с нервами на пределе!

— Вы как всегда наблюдательны, — сказала я, отряхивая плащ. — И да, если вы сейчас скажете “не бери близко к сердцу”, я запущу в вас кочергой.

Баба-Яга выглянула из-за прилавка, где-то между кастрюлей с кипящим зельем и самоваром в форме черепа. Щёки у неё румяные, глаза острые, как иглы. На ней фартук с надписью «Ведьма не профессия, а образ жизни».

— Даже не подумаю, — хмыкнула она. — Но, девка, глупо злиться на ветер. Он просто дует туда, где шумнее.

— Она выставила всё напоказ! — взорвалась я, ткнув пальцем в яблоко, которое всё ещё светилось новыми “просмотрами”. — Моё имя, дворец, его имя, чёртово всё!

— Ну такова природа людей, — спокойно ответила Яга, помешивая ложкой котёл. — Одни создают легенды, другие контент.

— Контент?! — я чуть не подпрыгнула. — Это не контент, это национальный позор с фильтрами и хэштегом!

— Спокойнее, дитя, — сказала Яга, не поднимая глаз. — Гнев плохая приправа к чаю.

Я закатила глаза, прошлась по лавке, утирая с лица раздражение. На полках шептались банки с надписями вроде «Соль морская, привязанная к шхуне капитана без сердца», «Пыльца с крыльев девяти обманутых фей» и «Совесть бывших — редкий ингредиент, хранить в темноте».

— Может, у вас найдётся средство от стыда за чужие сторис? — пробурчала я. — Или хотя бы что-то от злости с побочным эффектом в виде мести?

— Ничего, — вздохнула Яга. — У меня даже любви вечной нет, все сроки истекли.

Я только собралась возразить, как вдруг — тук-тук-тук. Не громко, но звук такой, от которого воздух становится ровным, как гладь замёрзшего озера. Я замерла. Похолодало. Даже пар над чайником стал стоять вертикально, будто боялся пошевелиться. Шаги. Ровные. Мерные. Тот самый шаг, под который в Элероне, кажется, маршировали и молчание, и здравый смысл.

— Ох ты ж… — прошептала Яга, метнув взгляд к двери. — Сам идёт. Без приглашения.

Кощей. Я едва не отступила, но ведьма жестом велела: «Не рыпайся». И я, как школьница, застыла за занавеской из сушёных трав. Мир замер. Даже часы на стене замолчали. Он вошёл.

Травы пахли сушёным солнцем, дымом и чем-то нервным. Я стояла за занавеской тихо, как совесть на каникулах. Только сердце стучало так громко, что если бы кто-нибудь решил варить зелье «Поймай подслушивающего», меня бы, наверное, сдал первый же котёл.

— Ты видела? — спросил он.

Голос ровный, низкий, с металлическим оттенком. Если бы лед мог говорить, он говорил бы так.

— Видела, — ответила Яга. — Девка вела себя предсказуемо.

— Она выставила всё на показ, — продолжил он. — Наши обычаи, договор, даже… — он замолчал на секунду, будто что-то резануло изнутри, — даже меня.

Я осторожно выглянула из-за сушёных трав. Он стоял спиной к двери, руки за спиной, подбородок чуть опущен. Всё то же самообладание, от которого хочется бросить в человека подушкой. Но в глазах… Был не просто холод. Там что-то шевелилось. Гнев, боль, может, разочарование, то, что он, очевидно, считал непозволительным.

Яга вздохнула, не поднимая взгляда:

— Так и живём, Кощей. Старые традиции, новые технологии, и никто не знает, кто кого держит за поводок.

Он слабо усмехнулся.

— Я не держу никого.

— Правда? — ведьма отставила чашку. — А я думала, ты уже новую цепь заказал.

Тишина. Та самая, вязкая, когда даже духи лавки стараются не шелохнуться.

— Что будешь делать? — спросила она наконец.

— Ничего, — ответил он. — Пусть живёт в своём мире. Но я не позволю, чтобы из-за её выходок страдала другая.

Другая. Я едва не чихнула. Ну конечно, речь обо мне. И как же романтично звучит: «страдать из-за чужих выходок». Видимо, я теперь новый пункт в его плане по стабилизации миров под кодовым названием “Смертная №2: беречь, не трогать, держать под колпаком”.

— Порталы нужно закрыть, — сказал он. — Все. До последнего.

Я прикусила губу. Вот это уже не метафора. Он действительно собирается запереть меня в этом фэнтезийном холодильнике навсегда.

— Хочешь удержать её здесь? — уточнила Яга.

— Хочу защитить, — сухо произнёс он.

— От кого?

— От глупости. От попытки вернуться туда, где её уничтожит собственное любопытство.

Яга хмыкнула, облокотившись на прилавок:

— А может, просто боишься, что и эта сбежит?

— Нет, — сказал он.

И тише, почти без паузы:

— Она не сбежит. Я не позволю.

Голос у него был не злой. Даже не властный. Просто уверенный. Так говорит не человек, а закон природы. И почему-то от этой уверенности захотелось схватить ближайший чайник и вылить ему на ботинки. Просто чтобы напомнить: смертные бывают горячие.

— Она лучший вариант из всех, — добавила Яга, чуть насмешливо. — С огнём, но не глупая. Её нужно лишь направить.

— Я не собираюсь никого направлять, — отозвался он. — Я собираюсь сохранить порядок.

И развернулся. Дверь захлопнулась мягко, но эхо пошло по лавке, как гром.

Внутри меня кипело. Нет, не метафорически, реально кипело. Где-то в районе солнечного сплетения бурлил чайник, крышка дрожала, пар валил из ушей. И если бы кто-то сейчас сунул в меня чайный пакетик, получилось бы заварка “из чистой ярости с привкусом бессилия”.

Я стояла за занавеской, пытаясь не трястись от злости, но получалось плохо. Перед глазами всё ещё стояли его слова:

Во дворце Кощея всё происходило по принципу: ни шага влево, ни вздоха без благословения Владыки. Птицы пели строго по расписанию — ровно в семь ноль-ноль, без импровизаций. Придворные дышали с разрешения. Даже ветер ходил строем, судя по тому, как идеально колыхались шторы.

И только я, случайно импортированная в этот ледяной филиал порядка, стояла посреди хрустальной гостиной и решительно нарушала все возможные уставы. Я пела. Громко. Фальшиво. И с душой.

— Во поле берёза стоялаааааа… — тянула я, честно стараясь не попасть в ту же ноту дважды.

От звука даже зеркала, кажется, начали мутнеть. Один портрет дрогнул в раме, будто пытался сбежать. И тут тихо открывается дверь. Слишком тихо, чтобы это мог быть кто-то из живых.

— Вы… поёте? — раздался за спиной голос, от которого даже сам воздух подобрал подол и вытянулся по стойке «смирно».

Я обернулась. Кощей.

В идеально выглаженном сюртуке, с чашкой чёрного кофе — без сахара, без надежды и без жалости. Выглядел он так, будто только что сошёл с обложки журнала “Холод и контроль. Мужчина века”.