Чтение онлайн

— Можно войти? — спросила я.

Да, вопрос был гениальный, учитывая, что я уже вошла. Кощей поднял голову. На мгновение, всего на секунду, его взгляд зацепился за меня. И мир, кажется, действительно на секунду задержал дыхание. В его глазах что-то мелькнуло. Не сталь. Не холод. Что-то другое. Хаос.

Он моргнул, будто пытаясь это скрыть, и медленно отложил перо. Пальцы — безупречные, длинные, привычно точные — вдруг дрогнули. И… он приложил руку к груди. Почти машинально.

Я нахмурилась.

— Что с вами?

— Ничего, — ответил он резко. Слишком резко. Как человек, который привык приказывать бурям и демонам, но не своему собственному телу.

Он сделал вдох — короткий, хриплый. Потом закрыл глаза, будто собирался с силами. И выдохнул:

— Не подходи ко мне.

Я моргнула.

— Простите, что?

— Просто… — он едва слышно выдохнул, и в этом “просто” было всё, кроме простоты. — Просто не подходи. Иди куда хочешь.

Его рука всё ещё лежала на груди. Пальцы чуть дрожали. А под ними — тук. Сильный. Живой. Настоящий. Секунда, и я поняла. Это сердце. Он слышит своё сердце. Он чувствует его. И, если верить Яге, это было худшее, что могло с ним случиться.

— Кощей… вы… — начала я, но договорить не успела.

— Уходи, — сказал он тихо.

Не грубо. Не яростно. Просто так, что в этом слове звучал страх. Страх не за власть. Не за порядок. За меня. Я кивнула. Молча. Развернулась и вышла, стараясь не оглядываться.

Кухня — это сердце любого дворца. Причём в буквальном смысле: если где и слышно, как бьётся жизнь в холодных камнях, то только здесь, между кипящими котлами и горой несанкционированных пирожков.

Если в мире и существовало место, где хранилась правда, то это была не библиотека (там только пыль и скука), и уж точно не тронный зал (там правда умирает в муках от бюрократии). Нет. Истина жила на кухне — среди пара, пригоревших каш и коллективных возгласов “ой, оно само!”.

Тут всё кипело, шкворчало, пыхтело и, главное сплетничало. Скорость распространения информации здесь можно было смело сравнить с чумой. Только заразнее и с приятным запахом ванили.

Я пришла просто за пирожком. (То есть официально “чтобы успокоить нервы”. Неофициально — “чтобы не задушить себя тревогой и голодом одновременно”.)

Но стоило мне переступить порог и воздух стал плотнее от перешёптываний. У очага сидели три духа — полупрозрачные, как утренний туман после ночи на картофельном поле. Каждый с кухонным атрибутом: один с половником, другой с полотенцем, третий с подозрительным куском теста, который, кажется, тоже что-то слушал.

Они перешёптывались, оглядываясь по сторонам, будто боялись, что их услышит сама магия. (А она, если честно, давно подслушивала.)

— Слышала? — шепнула первая, с видом конспиратора. — Говорят, у Владыки… сердце.

Вторая чуть не уронила ложку.

— В смысле? Оно ж у него в яйце! В сундуке! На цепи! За морем! — возмутилась она, как образцовая служанка старой школы. — Как у всех порядочных бессмертных!

— Нет, — прошептала третья, тревожно озираясь. — Настоящее. Бьётся. Тут. В груди.

— Не может быть, — зашумели остальные, сбивчиво и испуганно. — Это… против законов!

— Значит, законы треснули, — заключила первая с видом человека, который лично видел трещину. — Говорят, это плохо. Очень плохо. Когда у бессмертного просыпается сердце, рушится баланс. И всё из-за этой… смертной.

— Мира? — прошептала вторая. — Та, что смеётся, когда нельзя?

— Она самая, — кивнула третья. — С неё всё началось. Сначала — искра. Потом метели стали танцевать, потом лёд начал таять. А теперь вот… сердце. Если так пойдёт дальше, он или умрёт, или… — она выдержала театральную паузу, — станет человеком.

Духи перекрестились кто чем мог — половником, полотенцем и даже тестом. Тесто, кстати, тоже перекрестилось. На всякий случай.

А я стояла за дверью. Не дыша. Сердце билось так, будто решило доказать: да, я живое, и да, я заразное. Слова эхом прокручивались в голове: “Он или умрёт… или станет человеком.”

Он боится. Он страшно боится. Не боли. Не конца. Меня. А я причина.

И вдруг внутри, в самом центре мыслей, где обычно живёт здравый смысл (у меня он там временно снимает жильё), раздался тихий, абсолютно логичный голос: “Значит, если ты причина — ты можешь и изменить последствия.”

Проблема только в одном: Я — человек, который может сломать даже чайник с самоочисткой. А теперь, похоже, мне придётся чинить бессмертного.

В тот вечер я долго стояла у окна. Не из тех, знаете, что “драматично глядят вдаль, ожидая возлюбленного”. Нет. Я стояла, потому что думать лёжа уже не помогало, а кофе кончился.

Я долго сидела у себя в покоях, вертя в руках кружку с остывшим кофе. Точнее с тем, что когда-то было кофе, а теперь скорее напоминало философский отвар из тоски, сахара и самоиронии.

Мысли скакали, как домовой после шести чашек эспрессо и одной хорошей сплетни. И все в одном направлении. Он сказал: “Не подходи.” Он сказал: “Иди куда хочешь.” А сам? Спрятался в своих ледяных коридорах, словно я не человек, а эпидемия чувств, от которой у бессмертных начинается сыпь и приступы сочувствия.

Я откинулась на спинку кресла и мрачно уставилась в кружку.

— И что, — пробормотала я, — теперь он будет прятаться, пока не остынет обратно до абсолютного нуля?

Кофе промолчал, но взглядом поддержал. (Он всегда был на моей стороне. Даже в остывшем состоянии.) И ведь, возможно, он прав: я болезнь. Эмоциональная, заразная, с осложнением в виде чужого пульса.

Но вот ведь какая штука — учёные не бросают эксперименты на середине. Особенно когда эксперимент, в теории, может закончиться или прорывом в межмировой психофизиологии… …или концом света.

А я, как-никак, человек любопытный.

Я поднялась, поправила волосы (ну вдруг смерть решит сегодня смотреть с вниманием к деталям) и в зеркало посмотрела строго, как настоящий исследователь перед рискованным опытом.

“Объект исследования: Кощей Бессмертный.” “Предварительные наблюдения: признаки сердечной активности, повышенная раздражительность, избегание контакта с исследователем.” “Гипотеза: внутри объекта просыпаются остаточные элементы человечности.” “Цель эксперимента: проверить, насколько далеко они зашли и можно ли это обратить без потерь для участников.”

Я вздохнула.

— Ну что, эксперимент номер десять. Проверим, кто кого — на прочность или на чувства.

В конце концов, всё это началось из-за меня. Значит, и закончить должна тоже я.

Я поставила кружку, расправила плечи и направилась к двери. Где-то далеко, в тех самых коридорах, где холод сочетается с вечностью, ждал мой объект исследования. И, возможно, именно сейчас он стоял у окна, слушая, как бьётся его собственное сердце.

(Я, конечно, могла ошибаться. Но в конце концов, на то он и эксперимент без риска неинтересно.) Исследователь осознаёт, что объект опасен. Но любопытство смертельно, а значит, уместно.