Чтение онлайн

Громов смотрел на меня долго. Потом кивнул.

– Тогда начнём с тех, кто знал про пластину.

– Вы знаете кто?

– Возможно.

– Кто?

Ответить он не успел.

Где-то наверху скрипнула доска.

Мы оба замерли.

Барсик, который уже исследовал угол у дивана, вдруг раздулся вдвое, выгнул спину и зашипел на лестницу.

Орлов был снаружи.

Сотрудники - у ворот.

Мы вошли в дом меньше десяти минут назад.

Громов поднялся бесшумно. Так бесшумно, что мне стало страшнее, чем если бы он рванулся с рыком. Он приложил палец к губам. В другой руке у него уже был нож. Откуда взял - я не увидела. И, если честно, не хотела знать, сколько ещё предметов он может достать из воздуха при необходимости.

Я взяла Барсика на руки. Кот не сопротивлялся. Плохой знак. Очень плохой.

Наверху снова скрипнуло.

Потом тихий, почти детский смех прокатился по лестнице.

У меня похолодели пальцы.

Громов медленно повернул голову ко мне. В его глазах не было страха. Только узнавание.

– Что это?
– прошептала я.

Он ответил не сразу.

А когда ответил, голос у него был таким низким, что слова почти утонули в тишине старого дома.

– Ошибка в протоколе. Они нашли нас быстрее, чем должны были.

Глава 4. Семь дней с чудовищем

Смех наверху прозвучал так, будто дом вдруг вспомнил, что у него есть горло. Не громкий, не истеричный, не тот театральный хохот, которым злодеи в дешёвых фильмах сообщают зрителю, что сейчас начнётся что-то нехорошее. Нет. Это был тихий, почти детский смешок, короткий и сухой, как если бы кто-то нашёл нашу ситуацию забавной, но не настолько важной, чтобы тратить на неё настоящий смех. Именно поэтому он был страшнее. В нём не было угрозы. В нём было знание. Как будто тот, кто прятался наверху, уже давно понял про нас всё: про мой браслет, про Громова, про отцовскую фотографию на столе, про Барсика, который вцепился когтями мне в рукав, про мою попытку не дышать слишком громко. И теперь этот невидимый кто-то просто ждал, когда мы перестанем притворяться, что контролируем происходящее.

Громов стоял между мной и лестницей. Нож в его руке был короткий, тёмный, без всякой красивой рукояти, явно не для показных дуэлей и не для обложек с героическим профилем, а для очень близкой, очень неприятной работы. Я даже не заметила, откуда он его достал. Может, из кармана куртки, может, из какого-нибудь скрытого крепления, может, просто материализовал из своего мрачного прошлого, где, судя по всему, у каждого нормального мужчины всегда должен быть нож, запасной нож и мнение о том, как вскрывать стены лифта. Его плечи чуть опустились, подбородок приподнялся, и вся фигура стала другой. Не напряжённой — собранной. До этого я видела в нём опасность, силу, раздражающую уверенность, но сейчас впервые поняла, что значит не просто сильный человек, а человек, который умеет убивать и не думает об этом как о событии. Для него это было действие. Как открыть дверь. Как сделать шаг. Как закрыть собой проход.

Барсик больше не орал. Это было хуже всего. Мой кот, способный возмущаться даже на звук открывающейся микроволновки, сейчас молчал и дрожал у меня на руках, распушив хвост и уставившись в сторону лестницы огромными круглыми глазами. У животных, как выяснилось, с инстинктом самосохранения дела обстояли лучше, чем у младших специалистов Бюро. Я прижала его крепче и сразу пожалела: когти вошли в ткань кофты, один, кажется, достал до кожи. Но боль была мелкой, настоящей, понятной. Не то что эта живая нить под браслетом, которая тянулась к Громову и теперь горела под кожей так, будто древний контур тоже услышал смех наверху и решил: «да, дорогая, самое время напомнить, кто у тебя тут ближайшая точка безопасности».

— Орлов, — тихо сказал Громов, не поворачивая головы.

Я сначала не поняла, к кому он обращается. Орлов ведь был снаружи. Потом увидела маленький служебный коммуникатор, лежавший на столе рядом с металлической коробкой. Видимо, Громов успел включить канал раньше, чем я успела заметить вообще хоть что-то полезное.

Ответ пришёл не сразу. В динамике коротко щёлкнуло, потом голос Орлова, искажённый помехами, сказал:

— Слышу. Что у вас?

— Кто-то в доме. Второй этаж. Вход перекрыть. Никого внутрь без моего сигнала.

Пауза. Слишком длинная пауза.

— В доме никого быть не должно, — сказал Орлов.

— Правда? — прошептала я, не удержавшись. — А я думала, у вас тут экскурсия.

Громов бросил на меня быстрый взгляд. Не злой. Скорее такой, каким смотрят на человека, который продолжает шутить на краю обрыва. То есть на меня в естественной среде обитания.

— Светлова с тобой? — спросил Орлов.

— Со мной.

— Держи дистанцию. Группа заходит.

— Нет.

— Громов.

— Нет, — повторил он. — Если это ловушка на вход, вы снесёте весь контур дома. Ждать снаружи.

— Я не могу оставить вас внутри с неизвестным.

— Уже оставил.

Снаружи, через стены, донёсся приглушённый голос Орлова, уже не из коммуникатора, а настоящий, за дверью. Он кому-то отдавал команды. Сотрудники сопровождения, видимо, занимали позиции. Меня это должно было успокоить. В реальности стало только яснее, что мы заперты внутри старого дома стаи, где сверху смеётся непонятно кто, с альфой, ножом, котом и моей почти полностью уничтоженной верой в обычные четверги.

— Что нам делать? — спросила я шёпотом.

— Тебе — стоять за мной.

— Я не мебель.

— Сейчас — почти.

— Громов.

Он чуть повернул голову, и я осеклась. Не потому, что испугалась его. Не только поэтому. Просто увидела глаза. Серые, холодные, совсем без той насмешливой искры, к которой я уже почему-то начала привыкать. Сейчас он не играл в перепалки. Не флиртовал. Не строил из себя мрачного всезнайку. Сейчас он считал расстояние, звуки, запахи, мои шаги, дыхание кота и, возможно, вероятность того, что я сделаю какую-нибудь глупость из принципа.

— Лиза, — сказал он очень тихо. — Я понимаю, что ты не любишь, когда тобой командуют. Но сейчас наверху тот, кто вошёл в закрытый дом моей стаи раньше нас, не подняв внешний контур. Это значит, что он либо знает старые ключи, либо его пустили, либо он не вошёл обычным способом. Любой из вариантов плохой. Поэтому следующие пять минут ты делаешь то, что я говорю. Потом будешь ругаться, писать жалобы и обвинять меня в диктатуре. Договорились?

Я хотела ответить. Правда хотела. У меня было минимум три готовых варианта: про диктатуру с бородой, про то, что пять минут рядом с ним уже входят в стаж вредности, и про то, что если меня убьют, он будет лично кормить Барсика до конца жизни. Но все эти фразы почему-то застряли. Потому что он не сказал «малышка». Не сказал «не спорь». Он сказал «договорились». То есть оставил мне хотя бы иллюзию выбора. В сложившихся обстоятельствах иллюзия была жалкая, худенькая, с синяками под глазами, но всё-таки моя.

— Договорились, — сказала я.

Он кивнул и сделал шаг к лестнице.

Браслет на моём запястье мигнул жёлтым.

Громов остановился. Обернулся. Посмотрел на браслет, потом на меня, потом на лестницу. На лице его на секунду появилось выражение очень глубокого, почти философского раздражения. Кажется, древний контур только что напомнил опасному альфе, что геройствовать в одиночку он теперь тоже не может. Наша связь, будь она проклята, работала в обе стороны. Он не мог уйти далеко без меня. Я не могла остаться внизу. Мы были прекрасной командой: одна хочет выжить, второй хочет убить угрозу, оба вынуждены двигаться примерно как идиоты на невидимом поводке.