Чтение онлайн

Громов перевёл на него взгляд.

— Да.

— Сначала я выжгу серебро. Потом вы будете сидеть тихо минимум час.

— У нас нет часа.

— Тогда умрёте быстрее и освободите мне график.

Я всё больше любила этого человека.

— Он прав, — сказала я.

Громов посмотрел на меня.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Зато я знаю, что вы сейчас сидите с дыркой в плече, дымитесь и всё равно пытаетесь строить из себя бессмертный шкаф. Это раздражает.

— Шкаф?

— Большой, упрямый, тяжёлый, плохо передвигаемый предмет.

— Я хорошо передвигаюсь.

— Не спорьте с гарантом.

Павел Игоревич оживился.

— Формально гарант действительно имеет право требовать…

— Не сейчас, Павел Игоревич, — сказала Инесса Марковна.

— Понял.

Медик достал из чемоданчика тонкий инструмент, похожий на металлическую трубку с рунами. На конце вспыхнул белый огонь. Не красный, не жёлтый. Белый, холодный на вид. Громов напрягся. Очень. Я увидела, как его пальцы вцепились в подлокотник кресла.

— Будет больно? — спросила я.

Медик посмотрел на меня.

— Ему — да.

— Насколько?

— Настолько, что лучше бы вы отошли.

Браслет мигнул жёлтым сразу, будто решил внести своё мнение.

— Не могу.

— Тогда не мешайте.

Громов сказал:

— Не смотри.

— Вы сегодня слишком часто это говорите.

— Потому что ты слишком часто смотришь.

— Я сотрудник Бюро. Я наблюдаю.

— Ты младший специалист регистрационного отдела.

— А вы бывший заключённый. Никто из нас не на своём месте.

Медик приложил белый огонь к ране.

Громов не закричал.

И это было хуже.

Он просто замер. Полностью. Так, что даже дыхание исчезло. Потом в комнате запахло горелым металлом, кровью и чем-то горьким, звериным. Его рука на подлокотнике сжалась так, что дерево треснуло. У меня в груди вспыхнула боль — не такая, как при дистанции, а отражённая, горячая, чужая. Я ахнула и схватилась за браслет.

— У неё реакция, — сказал Павел Игоревич.

— Нормально, — бросил медик. — Сцепление сильнее, чем ожидалось.

— Что значит сильнее? — спросила я сквозь зубы.

Громов открыл глаза.

— Не слушай.

— Поздно!

Медик продолжал. Белый огонь вытягивал из раны тонкие серебристые нити. Они шипели, скручивались и падали в маленькую чашу, где тут же чернели. Я старалась смотреть на стену, на пол, на Барсика, на что угодно, но взгляд всё равно возвращался к плечу Громова и к его лицу. Он терпел молча. Слишком молча. Как будто давно научился: если боль нельзя прекратить, её надо загнать так глубоко, чтобы она не досталась врагам. Но теперь часть этой боли доставалась мне. Не вся. Маленькая доля. И этой доли хватило, чтобы я поняла: человек, который говорит «потом» про серебро в плече, либо безумен, либо слишком привык считать себя расходным материалом.

Когда всё закончилось, Громов откинулся на спинку кресла. Лицо у него стало сероватым, на лбу выступила испарина, но глаза оставались ясными. Медик залил рану тёмной жидкостью, наложил повязку и сказал:

— Час. Минимум. Никаких контуров, драк, героизма, подъёма старой защиты и демонстрации альфа-самцовости перед впечатлительными сотрудницами Бюро.

— Я не впечатлительная, — сказала я.

— Конечно, — ответил медик. — Поэтому у вас пульс как у белки перед налоговой проверкой.

— У нас у всех сегодня сложные отношения с организмом.

Громов тихо сказал:

— Я могу поднять контур сидя.

Медик посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы можете сидя потерять сознание. Это тоже впечатляет, но менее полезно.

Инесса Марковна подошла к креслу.

— Роман. Дом проверяют. До окончания проверки ты не трогаешь контур. Это приказ старшего круга.

— Я не подчиняюсь старшему кругу.

— Сейчас подчиняешься мне.

Он посмотрел на неё. Несколько секунд. Потом коротко кивнул. И снова меня зацепило это странное отношение между ними: не дружба, не подчинение, не доверие в мягком смысле. Скорее признание силы. Она не боялась его. Он не презирал её. На фоне людей вроде Виктора Сергеевича это выглядело почти роскошью.

— Что это было? — спросила я, кивая на обруч, который уже убрали в защитный контейнер.

Инесса Марковна повернулась ко мне.

— Старый инструмент психологического давления. Кровяной слепок. Его создают из следов жертвы или свидетеля, иногда из вещей умерших. Он не является призраком, но может имитировать образы, голоса и эмоциональные реакции, если знает, на что давить.

— Значит, это не были настоящие дети?

— Нет.

Громов молчал.

Я посмотрела на него и поняла: для него ответ не такой простой. Не настоящие — да. Но сделанные из настоящей боли. Настоящей памяти. Настоящего провала. Иногда подделка ранит именно потому, что сделана из правды.

— А почему дети? — спросила я.

Инесса Марковна посмотрела на Громова. Он всё ещё молчал. Тогда она сказала:

— Это часть старого дела. Лаборатория. Пропавшие несовершеннолетние оборотни из младших линий. Роман пытался найти тех, кто их забирал.

— И не нашёл?

— Нашёл слишком поздно.

В комнате стало очень тихо. Даже Барсик не орал. Только сопел в переноске.

Я не стала спрашивать подробности. Не потому, что не хотела знать. Хотела. Очень. Но это был не тот момент, когда можно разбирать чужую рану как документ. Я и так уже видела достаточно: серебряные иглы, детские голоса, его лицо, когда они сказали «ты не спас».

— Мой отец тоже был связан с этой лабораторией? — спросила я.

— Да, — ответила Инесса Марковна.

— И вы все это знали?

Она не стала делать вид, что не понимает.

— Я знала часть.

— Какую часть?

— Что Андрей Светлов помогал Роману собирать доказательства незаконных экспериментов с парными контурами. Что перед арестом Романа он исчез. Что официальная версия его увольнения не соответствует действительности. Что после исчезновения Светлова дело было закрыто, а материалы частично утрачены.

— Утрачены, — повторила я. — Как удобно.

— Да.

— А моя мама?

— Ей могли не сообщить.

— Могли?

— Я не знаю.

Я села на диван, потому что ноги наконец решили, что с них хватит. Информация наслаивалась одна на другую так быстро, что уже не складывалась в картину. Отец не ушёл. Отец копал дело. Отец знал Громова. Отец оставил что-то в моей книге. Это что-то забрали. Его ключ использовали сегодня. В квартире были чужие. В доме стаи ждал кровяной слепок из старой боли Громова. И где-то в центре всего этого — я, младший специалист, которая утром не допила кофе.