Чтение онлайн

Я смотрела на него минуту. Может, две. Потом тихо встала.

Часы на стене показывали без четверти пять. До рассвета — час. До Совета — больше суток. Спать не получалось.

Я надела платье — простое, тёмно-серое, дорожное, потому что Тесса не уложила в сундук ни одного утреннего, и в этом был её прощальный подарок: «Миледи, на войну в шёлке не ходят». Заплела волосы наспех. Вышла в коридор.

* * *

Дворец Бальтазара ночью не спал — спали гости.

Лампы горели в нишах через каждые десять шагов. Не свечи — магические сферы, мягкие, тёплые, они отзывались на приближение шагов и разгорались чуть ярче, а за спиной снова тускнели. Я прошла мимо трёх таких сфер, мимо двух картин с пейзажами Центрального предела (Бальтазар коллекционировал не только фарфор, тут он не лгал) и мимо одной горничной, которая поклонилась мне с такой автоматической вежливостью, что я подумала: интересно, спала ли она вообще.

Внизу, в библиотеке, горел свет.

Я остановилась у двери. Прислушалась. Тишина — но не пустая, а живая: кто-то перелистывал страницы. Медленно, внимательно, с длинными паузами между листами.

Я толкнула дверь.

Аэрин сидела за столом у окна. Тёмное платье с серебряной отделкой, простая причёска без украшений, перо в одной руке, чашка в другой. Перед ней — раскрытая книга и стопка пергаментов. Без свечей: достаточно было предрассветного света и одной магической сферы над столом.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Не удивилась.

— Леди Ашфрост, — сказала она. — Я ставила на четыре утра. Вы пришли в без десяти пять. Я проиграла.

— Кому?

— Себе. — Она повела рукой к креслу напротив. — Чай в чайнике ещё горячий. Бальтазар держит в библиотеке самовар, он считает это варварством, но просыпается раньше всех слуг и не любит ждать. Садитесь.

Я села.

Аэрин была старше меня лет на десять — скорее, на пятнадцать. Невысокая, тонкая, очень прямая, с лицом, которое я бы назвала красивым, если бы его выражение не делало любую красоту вторичной. Главным в её лице был взгляд: тёмный, цепкий, не пропускающий мелочей. Кайрен говорил, у неё глаза, которые всё запоминают. Я поняла его сразу — так в офисе смотрит женщина, которая за двадцать лет повидала все варианты обмана и больше им не удивляется.

Я узнала этот взгляд. У Ирины Павловны был такой же.

— Вы не спите, — сказала я.

— Я сплю четыре часа в сутки последние двенадцать лет. Привычка. — Она налила мне чай. Без вопроса. — После смерти мужа Восточный предел остался на мне с тремя детьми и долгами, которые он не считал нужным обсуждать. Сон стал излишеством. Молоко?

— Без молока.

— Хорошо. У вас вкус.

Она протянула чашку. Я взяла. Чай был чёрный, крепкий, с лёгким цветочным оттенком — что-то восточное, чего у нас в замке никогда не варили.

— Леди Аэрин, — сказала я. — Я понимаю, что мы видимся впервые, и формально вы — нейтральная сторона. Но вы написали Кайрену, чтобы предупредить о Совете. Это не нейтральный поступок.

— Это поступок женщины, которая умеет считать.

— Что вы посчитали?

Аэрин закрыла книгу. Положила перо. Сложила перед собой ладони — узкие, в кольцах попроще, чем у Бальтазара, без украшений, с одним тёмным камнем на правом мизинце.

— Дариен подал запрос в Совет за два дня до того, как должен был узнать о падении проклятия. То есть он знал заранее, что проклятие падёт. То есть у него внутри Ашфроста был источник. То есть его сеть глубже, чем мы все думали. — Она сделала паузу. — А ещё это значит, что Дариен не уверен в результате. Будь он уверен, он не торопился бы. Запрос подаётся сильным игроком от спокойствия, а не от страха. Дариен боится. Этого я в нём раньше не видела.

Она посмотрела на меня. Очень спокойно.

— Меня не интересует, кто прав в вашем конфликте. Меня интересует, кто из вас выживет, потому что от этого зависит, с кем мне дружить следующие двадцать лет. Поэтому я вам пишу. Поэтому я приехала на день раньше. Поэтому я сейчас сижу с вами в пять утра и пью чай, вместо того чтобы спать.

— Вы выбираете победителя.

— Я выбираю того, кто умнее.

— А если мы с Дариеном одинаково умные?

Аэрин чуть наклонила голову. Не улыбнулась — но что-то в её глазах сдвинулось.

— Дариен умнее нас всех двести семь лет. Это много. За двести семь лет любой ум становится тяжёлым. Пыльным. Привыкшим. Вы — три недели в этом мире. Это мало. Но иногда трёх недель хватает, если человек видит то, что остальные пропустили двести лет. Я бы хотела узнать, какой у вас глаз. До Совета.

— Вы хотите устроить мне экзамен.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что нашли. Не детали — общую картину. Без неё я на Совете буду слепа, а слепые голосуют последними и часто неправильно.

Я отпила чая. Подумала. Не о том, говорить ли — это решение я приняла, как только поняла, кто эта женщина. О том, как именно говорить.

— Лорд Дариен, — сказала я наконец, — не лорд Дариен.

Аэрин не пошевелилась. Только перо, которое она машинально подняла, замерло над пергаментом.

— Я слушаю.

И я рассказала. Сжато, по пунктам, без украшений: подпись в формуле якоря, записи Тарена, паразитический контур, двести семь лет, личная подпись. Без главного доказательства — числовой развёртки, которую я хотела показать впервые перед всем Советом, чтобы ни Бальтазар, ни Аэрин не успели предупредить. Доверие — хорошо, но Ирина Павловна учила: доверие проверяется на маленьких операциях, не на квартальном отчёте.

Аэрин слушала молча. Перо в её руке чуть подрагивало — не от слабости, от расчёта. Она писала про себя, между строк моего рассказа, какие-то свои выводы, и я видела, как они складываются в её голове в новую картину.

Когда я закончила, она положила перо. Откинулась в кресле.

— Если это правда, — сказала она, — то двести семь лет нашего Совета были фарсом. Мы голосовали с убийцей. Мы выдавали ему девушек в жёны — у меня в роду таких трое, леди Ашфрост, трое моих двоюродных тёток умерли в Ашфросте за последние сто лет, и я считала это судьбой Северного предела, а не личным убийством одного человека. — Пауза. — Если это правда, то я должна не голосовать против Дариена. Я должна его убить.

— Не убивайте, — сказала я.

— Почему?

— Потому что мёртвый он — мученик. Живой, лишённый — преступник. Совет должен судить, а не казнить. Иначе остальные пределы испугаются, что любой сильный лорд может стать следующим.

Аэрин очень долго смотрела на меня. Потом — впервые за всё утро — улыбнулась. Тонко, одним углом рта, без тепла, но и без льда. Так улыбаются мастера, узнавшие в подмастерье свой почерк.

— Бальтазар сказал мне вчера: «Эта женщина опасна». Я подумала — он стареет. Теперь я с ним согласна. Вы опасны, леди Ашфрост. И за это я выпью с вами на брудершафт после Совета, если все мы доживём.

— До или после того, как вы решите со мной дружить?

— До. Чтобы дружба была честной.

Она снова взяла перо. Открыла чистый лист. И начала писать что-то очень быстро, мелким острым почерком, будто я уже ушла — хотя я всё ещё сидела напротив, с пустеющей чашкой в руках.

— Я отняла у вас час, — сказала я, поднимаясь.

— Вы отдали мне год. — Аэрин не подняла головы. — Идите. И передайте лорду Кайрену, что Восточный предел сегодня вечером выпьет за его здоровье. Вне зависимости от завтрашнего дня.