Чтение онлайн

— Леди Маша. Как мило. Допрос или беседа?

— Садитесь, Мервин.

Он сел. Закинул ногу на ногу. Сцепил пальцы на колене. Привычка, которую я изучила за прошлые недели: так он готовился к переговорам. Каждый жест — часть брони, отработанной за двадцать три года лжи.

Я налила ему чай. Хвойный. Рикин.

Мервин посмотрел на кружку. На меня. Снова на кружку.

— Вы знаете, что я не пью это.

— Знаю. Тесса рассказала: «жидкая сосна для людей без вкуса».

Пауза. Его зрачки чуть сузились — не раздражение, удивление, что я потрудилась это узнать.

— Я принесла хвойный не по ошибке, Мервин. А чтобы вы поняли: я знаю ваши привычки, ваши слова, ваши мелкие детали. Я три недели собирала информацию о вас, как вы двадцать три года собирали информацию об Ашфросте. Разница в том, что у меня ушло три недели.

Мервин откинулся на спинке. Улыбка не изменилась, но стала тоньше, жёстче, как нож, который показывают, не вынимая из ножен.

— И что же вы собрали, леди Маша?

— Всё. Каналы связи с Дарьеном: голубятня, перевалочный пункт в Торрен-на-перевале, трактир «Серебряный рог» для Берена. Финансовые схемы: завышенные закупки провизии — сорок процентов маржи, конюшенные расходы — тройная переплата, «особые расходы Совета» — фиктивная статья для вывода средств. Кадры: Берен — спящий агент, Гардан — осведомитель, двое ушедших раньше — я знаю их имена, даты и причины. Ваша личная переписка с Виреной Дель'Арко — содержание, частота, тон. Структура доклада Дариену — еженедельная, через голубя, раз в три дня, стандартная форма, которую вы сами мне описали.

Я говорила ровно, без пауз, как зачитывают результаты аудиторской проверки. Каждый факт — на своём месте, каждая цифра — проверена. Не для того чтобы впечатлить, а для того чтобы показать: система, которую он строил двадцать три года, лежала передо мной, как развёрнутая карта.

Мервин слушал. Улыбка медленно гасла, как свеча, которую не задувают, а просто перестают защищать от ветра. К концу моего перечисления его лицо было пустым, гладким, без масла и без камня. Просто лицо. Немолодое, усталое, с морщинами у глаз, которых я раньше не замечала за улыбкой.

— Вы меня выпотрошили, — сказал он. Без злости. С интонацией шахматиста, который смотрит на доску и видит мат.

— Я вас оприходовала. Другой термин. Выпотрошить — грубо. Оприходовать — это когда каждая единица информации получает свою графу, свой номер и своё место в реестре. Вы больше не единственный носитель данных, Мервин. Всё, что вы знали, теперь задублировано, перепроверено и хранится в трёх копиях у трёх разных людей.

— И, следовательно, я — расходный материал.

— Следовательно, вы — свободный человек. Потенциально.

Он поднял бровь. Первый живой жест за весь разговор.

— Потенциально?

— У меня есть предложение. Не сделка, не ультиматум. Предложение. Хотите услышать?

Мервин посмотрел на кружку с нетронутым хвойным чаем. Потом, медленно, демонстративно, отодвинул её на край стола. Жест, который сказал больше, чем любые слова: я не буду пить вашу сосну, но я слушаю.

— Совет Пяти, — сказала я. — Вы поедете с нами. Не обвиняемым, а свидетелем. Дадите показания против Дариена под магическую клятву правдивости. Хищения, шпионская сеть, связь с проклятием, вся схема, от фундамента до крыши.

Тишина в комнате стала другой, плотнее, тяжелее. Мервин не шевельнулся, но я видела, как перестали двигаться его пальцы, сцепленные на колене. Замерли, как механизм, в который попал камешек.

— Публично, — сказал он.

— Публично.

— Под клятвой.

— Под клятвой.

— Вы понимаете, что это значит для меня.

— Понимаю. Конец. Ни возврата к Дариену, ни к тем, кто за ним. Вы станете мертвецом для половины Аэтерии.

— Для трёх четвертей, — поправил Мервин. — Вы недооцениваете длину рук Дариена.

Я кивнула. Он был прав: я считала только официальных союзников, а Дариен строил сети, как Мервин вёл бухгалтерию, с двойным и тройным дном.

— И что взамен? — спросил Мервин.

— Защита Северного предела. После Совета — дом в одном из дальних поселений. Новое имя. Скромное содержание: достаточно для жизни, недостаточно для амбиций.

— Ссылка.

— Покой.

Мервин фыркнул. Коротко, сухо.

— Леди Маша, я двадцать три года жил в замке, полном тайн, заговоров и проклятий. «Покой» для меня — пустое слово. Как «баланс» для человека, который ни разу не считал.

— Вы удивитесь, Мервин, но баланс — это именно покой. Когда дебет равен кредиту, когда каждая цифра на своём месте, когда ничего не пропало и ничего не приписано. Это самое спокойное чувство, которое я знаю. Попробуйте.

Он смотрел на меня. Долго. Без улыбки, без маски. Пытался понять, верит ли тому, что слышит, или это очередная манипуляция с другой стороны стола.

— Есть условие, — сказал он.

— Какое?

— Когда всё закончится. Совет, показания, приговор Дариену, — вычеркните меня. Из всех реестров. Из всех списков. Ни «бывший казначей», ни «свидетель», ни «агент». Пустая строка.

— Пустая строка, — повторила я.

— Человек, которого больше нет. Который не существовал. Двадцать три года Мервина-казначея — в архив, в подвал, в пыль. Я хочу начать с нуля. Без истории.

Я думала. Не о том, справедливо ли это, а о том, возможно ли. Списать двадцать три года, как списывают безнадёжный долг: акт, подпись, печать, и в реестре пустая строка, означающая, что операция завершена и претензий нет.

Бухгалтерски — возможно. Этически — сложнее. Но этику Мервин растерял давно, а мне нужны были его показания больше, чем его раскаяние.

— Договорились, — сказала я. — Пустая строка. Закрытый счёт.

Мервин кивнул. Медленно, один раз. Потом протянул руку к кружке, которую двадцать минут назад отодвинул. Взял. Понюхал. Поморщился.

И выпил. Одним глотком. Весь хвойный чай, холодный, горький, рикин.

Поставил кружку. Поднял глаза.

— Отвратительно, — сказал он. — Как и обещал.

— Зачем тогда пили?

— Потому что, леди Маша, вы сделали для меня то, чего не делал никто за двадцать три года. Вы дали мне плохой чай и честное предложение. Обычно бывает наоборот: чай хороший, предложение гнилое.

Он встал. Одёрнул камзол, простой, без вышивки. Подошёл к двери.

— Мервин.

Он обернулся.

— Если хотите, можете вести бухгалтерию поселения. В том доме, куда поедете. Только, ради всех здешних богов, ведите её честно.

Его рот дрогнул. Не улыбка, нет, та умерла где-то между моим перечислением его схем и кружкой хвойного чая. Скорее судорога, короткая, горькая, похожая на смех, который не решился стать смехом.

— Двадцать три года, — сказал он тихо. — Я ни разу не вёл честную бухгалтерию. Ни разу. Даже для себя. Даже в голове. — Пауза. — Будет интересно попробовать.