Чтение онлайн

— Рик предупредил. Неделю назад. Послал гонца с оплатой вперёд.

— И хозяин всё равно паникует?

— Последний раз лорд Ашфроста покидал замок двадцать три года назад. Для людей это событие. Как если бы... — он подбирал сравнение.

— Как если бы главный аудитор Счётной палаты лично приехал проверять ларёк с шаурмой, — сказала я.

Кайрен посмотрел на меня. В его глазах я увидела знакомый вопрос: «Половину слов не понял, но звучит правильно.»

— Да, — сказал он. — Примерно так.

Комната оказалась маленькой, чистой и с кроватью, которая скрипела при каждом движении. Кайрен сел на неё. Кровать взвыла.

— Мы можем спать на полу, — предложил он.

— Мы можем спать тихо.

Тень. Тёплая.

* * *

Ужин был внизу, в общем зале. Длинный стол, лавки, запах жареного мяса и кислого эля. Хозяин расставил перед нами всё лучшее: жаркое, свежий хлеб, мёд, козий сыр, тушёные овощи. Его жена носила блюда с таким рвением, что я боялась — уронит.

Кайрен сидел во главе стола и ел молча. Без перчаток. Серебристые линии на руках мерцали в свете камина, и другие постояльцы — трое купцов и возчик — косились на них с тем выражением, с каким люди смотрят на что-то завораживающее и пугающее одновременно.

Один из купцов, осмелев после второй кружки эля, подсел к Торену.

— Это правда лорд Ашфрост? Тот самый?

— Тот самый.

— А правду говорят, что проклятие снято? Мой двоюродный брат торгует в Нижних, слышал от пастухов...

— Правду, — сказал Торен. И ничего больше. Торен был щедр на молчание и скуп на слова, как хороший казначей с деньгами. Мервин, сидевший в углу, наверняка оценил иронию.

Марисса поймала мой взгляд через стол. Чуть кивнула в сторону купцов и приподняла бровь. Я поняла: «Они не лгут. Искреннее любопытство, не разведка.» Полезно. Очень полезно.

После ужина я вышла на двор. Ночь была тёплой — непривычно после ашфростских ночей, когда воздух обжигал лицо, как кислота. Здесь, внизу, весна уже победила: лягушки орали в канаве, где-то мычала корова, и звёзды казались ближе, мягче, сытее.

Кайрен нашёл меня у колодца. Встал рядом. Молча.

— Завтра к вечеру будем у Бальтазара, — сказала я.

— Да.

— Ты знаешь его?

— Встречались. Дважды. Первый раз — сто лет назад, на коронации его отца. Второй — двадцать три года назад, на перемирии с Западным пределом. Он был молод тогда. Энергичный, любопытный, задавал много вопросов. Сейчас ему за восемьдесят, и он собирает фарфор.

— Рик говорил.

— Рик всё говорил. Рик — это ходячий архив Ашфроста, только с чайником.

Я засмеялась. Тихо, в ладонь. Кайрен покосился на меня. Не тень — что-то ближе к настоящей улыбке, которая проявлялась на его лице медленно, по слоям, как водяной знак на купюре.

— А Аэрин?

— Леди Аэрин. Восточный предел. Встречались один раз, на том же перемирии. Невысокая, быстрая, с глазами, которые всё запоминают. Она нейтральна, но нейтральность Аэрин — это не безразличие. Это выжидание. Она наблюдает, оценивает, и когда делает выбор — не отступает.

— А Вельмар?

Кайрен помолчал.

— Лорд Вельмар. Южный предел. Человек Дариена. Не шпион, не агент — союзник. Они вместе тридцать лет. У Вельмара земли на границе с Западным пределом, и Дариен может сделать его жизнь невыносимой одним росчерком пера. Вельмар это знает и предпочитает послушание.

— Значит, Дариен плюс Вельмар — два голоса. Кайрен — один. Аэрин — неизвестно. Бальтазар — неизвестно.

— Три к двум в худшем случае. Два к двум с одним воздержавшимся — в лучшем.

— А если Аэрин и Бальтазар оба на нашей стороне?

— Тогда три к двум в нашу пользу. Но для этого нужны доказательства, которые не оставят им выбора.

— У нас сто четырнадцать страниц показаний, полный аудит и девушка, которая чувствует ложь. Этого достаточно?

— Для Бальтазара — да. Он ценит факты. Для Аэрин... — Кайрен замолчал. Посмотрел на звёзды. — Для Аэрин нужно кое-что ещё. Она ценит людей. Ей нужно увидеть тебя. Понять, кто ты. И решить, стоишь ли ты того, чтобы из-за тебя ссориться с Дарьеном.

— Стою?

Кайрен повернулся ко мне. В темноте его глаза светились, серебристые, с золотыми искрами.

— Ты разрушила двухсотлетнее проклятие. Починила водопровод. Назвала виверна Баланс. И усыпляешь меня бухгалтерскими отчётами. — Пауза. — Ты стоишь.

Лягушки надрывались в канаве. Звёзды горели. Где-то в конюшне фыркнула лошадь.

Я прислонилась к его плечу. Тёплое, твёрдое, с запахом дороги и можжевельника, который он, кажется, носил с собой, как Рик носил чайник, как часть себя.

— Кайрен.

— М?

— Когда мы были в Ашфросте, ты был лордом. Здесь, на дороге, в этом дворе с лягушками, ты просто человек. Мне нравится.

Молчание. Потом его рука нашла мою. Пальцы переплелись, привычно, как уравнение, в котором обе стороны давно сошлись.

— Мне тоже, — сказал он.

* * *

Второй день пути начался с дождя.

Мелкого, тёплого, весеннего, от которого дорога превратилась в полосу грязи, лошади скользили, а Мервин, не привыкший к верховой езде, побледнел ещё сильнее и вцепился в гриву кобылы с выражением человека, который составлял завещание.

— Мервин, вы в порядке?

— Безупречно, леди Маша. Я всегда мечтал умереть в грязи по дороге на собственный суд.

— Это не суд. Вы свидетель.

— Разница — юридическая, — сказал он, и я расслышала в его голосе тень прежнего Мервина, ироничного и скользкого. Тень быстро погасла. Он выпрямился в седле и уставился вперёд, на дорогу, на деревья, на серый горизонт, — решительно, как человек, идущий к обрыву, который сам выбрал.

К полудню дождь прекратился. Дорога вывела нас из леса, и я увидела равнину — широкую, зелёную, с полями, расчерченными, как бухгалтерская ведомость: ровные линии борозд, квадраты пашни, прямоугольники пастбищ. После ашфростских гор, вертикальных и диких, эта горизонтальность завораживала. Мир был плоским, понятным и обжитым.

— Центральный предел, — сказал Торен. — Земли Бальтазара.

Богатые земли. Это было видно без аудита: толстые коровы, крепкие заборы, дома с черепичными крышами вместо соломы. На дороге попадались телеги, гружённые зерном, тканью, бочками. Купцы, возчики, крестьяне. Мирная, сытая жизнь предела, который не знал проклятия и не нуждался в драконе, чтобы удержать тьму.

*Мы приехали из мира, где каждая ночь — битва, в мир, где ночь — для сна. И должны убедить этот мир, что наша битва — их тоже.*