Когда-то были: мы — и бедняки(о них писали скучные поэты).Мы — и больные. Мы — и старики,любившие давать советы.Когда-то были воля – и тюрьма:мы, жившие по праву на свободе –преступники, сидевшие в тюрьме…Когда-то были лето – и зима…Смешалось все давным-давно в природе,сместилось в жизни, спуталось в уме.Не разобрать, кто молод, кто богат,кто перед кем, и кто в чем виноват,и вообще, что значит преступленье?Когда-то были родина, семья,враги (или союзники), друзья…Теперь остались только ты и я –но у тебя и в этом есть сомненье.
«День в сумерки, как оттиск бледный…»
День в сумерки, как оттиск бледныйс любого дня любой зимыв стране, где вместе жили мы.На горизонте отблеск медныйсухого солнца января,а ближе, над домами, тень.Мерцает поздняя заря…Мир невесомый, чистый, бедныйвновь воскресил, сгорая, день…Смягчило время контур строгий,потухли краски с той поры…Но нет стыда, и нет тревоги,как в прошлом не было игры.Мы не заметили начала,не будем подводить итог…Развязку жизнь нам подсказала,но кто ее предвидеть мог?
«С Новым Годом – и прощай до срока…»
С Новым Годом – и прощай до срока.Что с того, что нам не по пути…Каждая удача одинока,как моя любовь к тебе. Прости.От стола на золотом паркетесловно тень огромного кольца.Каждый раз, когда на этом светебьются в общей радости сердца,ты еще дороже мне. И ближедаже то, что разделило нас.Странно сознавать, что ты в Париже,той же ночью, в тот же часслышишь тот же голос из эфира:С Новым Годом… Тонкий бой часов…И далеким благовестом мира –звон цимбальный, еле уловимый,страсбургских колоколов.С новым счастьем, друг любимый.
«Я помню о тебе, Татьяна…»
Я помню о тебе, Татьяна…Во мне еще жива любовь.Но, как за чтением романа,тревожна мысль, спокойна кровь.Я разуверилась во многом,скупее слезы и слова –что это: гибель, благодать?Теперь, когда над эпилогомуже склонилась голова,чего еще от жизни ждать…Скажи, какого откровенья,каких мучительных побед?Любви бесплодны вдохновенья.От них остался темный след:жуть суеверий, снов, гаданий,да ворох писем и бумаг…И яд мечты о том свиданьи,когда скажу спокойно я:Прощай, мой друг. Прости, мой враг.Сегодня очередь моя.
«Мы больше ни о чем не говорим…»
Мы больше ни о чем не говорим.Нам безразлично все и жалко всех.От жалости мы часто лжем другим(утешить этих, не обидеть тех –Какой же грех?)От безразличия мы лжем себе:нет правды в мире, смысла нет в борьбе –о чем же спор?Спор о любви. Той, что для всех одна.Той, что боролась с нами за свободу.Как можно жить, когда идет онав слезах, в лохмотьях, ночью, в непогодуна горе и позор…Луч солнца из тюремного окна,твой поднятый навстречу солнцу взор,чуть дрогнувшая на плече рука –совсем не бред…и далеко не вздорстрах одиночества и смертная тоскапо тем, с кем оборвался разговор.
«Будьте вежливы с цветами…»
Будьте вежливы с цветами,с насекомыми, с мечтами,с книгой, со сковородой,с музыкой, машиной.Будьте вежливы с водой,с горною вершиной.С лампой, звездами, луной…Будьте вежливы с женой,с кошкой, с проституткой…Будьте осторожны с шуткой.Равнодушные к судьбе,будьте вежливы в борьбеза существованье…Будьте сдержанны: прощаньес тем, кто тяготится вами,только повод к раздраженью.Будьте вежливы с цветами:с розой, ландышем, сиренью.
ФЕВРАЛЬ
«Иди, мой друг. Господь с тобою…»
Иди, мой друг. Господь с тобою.Прости. Иди своим путем.Я с несговорчивой судьбоюостанусь. Долго ли теперь…Мелькнуло небо голубоеулыбкою перед дождеми скрылось…Мне не счесть потерь.Не счесть надежд и вдохновенийнепостоянных, как февраль,стыдливых, как прикосновенье,как слезы тех, кого не жаль.Кто их узнает, эти складкиморщин у светлых глаз твоих?Иди без страха, без оглядки(дождь притаился и затих).Разлука будет вечно длиться.Но вечность не страшнее дня,в котором нечему случиться…Прости. Я научусь молитьсяза тех, кто не любил меня.
«Защищенность комнаты ночной…»
Защищенность комнаты ночной– с улицы глухое грохотанье –этожизнь, а за твоей стенойсмертников бессильное метанье.В темноте как будто пульсом бьетсямысль без слов – она слышна в тиши.Суть твоей, такой живой души,кажется, мечтанием зовется.Ты ведешь с собою разговориногда часами, до рассвета…В отраженье деревянных шторчередуется полоска светас очень ровною полоской тени.В полном одиночестве своем,чуждый всем – ты близок мне во всем,где надежды нет и нет сомнений.
«С непостижимой уму быстротой…»
С непостижимой уму быстротойв памяти стерлись война и победа.Стихла тревога, заглохли восторги…В Англии умер Георгий Шестой,добрый Георгий.Завтра хоронят монарха (и деда,мужа и сына, брата, отца).Завтра взойдет на престол королеваЕлизавета…Это история – нет в ней конца.На фотографии, первая слева,женщина в трауре. В скромной печали,в будничной, вдовьей, покорной тоске.Еле сквозит из-под черной вуалипрофиль еще молодого лица…А под перчаткой, на полной рукедва обручальных кольца.
«Если это последние слезы…»
Если это последние слезы,если это прощальная весть,значит то, что любили мы, все-таки есть.На камине осыпались чайные розыгрудой мягких, живых лепестков…А напротив, в отеле, за каждым окномобрывается счастьем коротким и сномсуета и тоска бедняков.Если можно простить, умирая,если сердце щадит нищета,значит то, чему верили мы, не мечта,не обман, а сложнейшая правда – такаяо которой, по-своему, помнит поэт.Одинокий фонарь, как луна среди туч,и сквозь шторы потертые падает лучна прозрачный, как призрак, букет.
«Кладбища… дороги… океаны…»
Кладбища… дороги… океаны…Из портов исчезли корабли,скрылись в облаках аэропланы,и в чужие города и страны поезда ушли.Сколько хоронили, провожали,сколько было памятных утрат…Сколько раз сливались с небом далии бледнел закат.Но когда я расстаюсь с тобою– сколько было этих вечеров –я с тоской прислушиваюсь к боюбашенных часов.Каждый раз, от страха расставанья– и откуда этот страх возник –вместо слов, простейших слов признанья,вырывается со дна сознаньятолько жалкий крик.