Чтение онлайн

Пришлось также убрать, инсценировав дорожную аварию, друга детства и юности Камо, вздумавшего писать воспоминания об их совместной с Кобой бурной деятельности по экспроприации ценностей у буржуев в Баку и в банках Тифлиса.

А как много славных дел они тогда провернули. Не только хитроумное ограбление Тифлисского банка, придуманное и разработанное Кобой, поразило своей дерзостью общество. Не менее широкую огласку получило виртуозное ограбление почтового парохода «Николай Первый». Они тогда взяли огромнейшую по тем временам сумму — 1,2 миллиона золотых рублей и мгновенно скрылись на заранее подготовленном быстроходном катере.

Он сам себе придумал подпольную кличку «Коба» — по-грузински «Ястреб». Особенно широкую деятельность экспроприаторы развернули в Баку, набитом миллионерами после открытия там нефти. Тогда решили зря не рисковать, а идти по более простому и более безопасному пути. Коба и его подельники похищали богатых толстосумов и отпускали их после получения выкупа. Они обложили данью всех Бакинских миллионеров, и даже братья Нобели регулярно платили им отступные.

Жизнь была захватывающе интересной; это, пожалуй, было самое счастливое для него время. Необыкновенно дерзкие хитроумные ограбления были лично им предложены и тщательно разработаны. Были предусмотрены мероприятия по отвлечению полиции, глубоко продуманы варианты отступления на все случаи возможных неожиданностей. Его организаторский талант, его умственные способности были востребованы, нашли своего «потребителя». Коба сам расставлял людей и чётко определял роль и задачи каждого участника акции.

Его «подельники» искренне восхищались им. Он был богат, уважаем, мог себе позволить широкое застолье в роскошном ресторане, имел возможность покупать самых дорогих проституток. Он посылал матери деньги, которые она никогда раньше даже не держала в руках.

Коба чувствовал себя смелым, всеми уважаемым предводителем сообщества, и это льстило его самолюбию, служило компенсацией за жалкое, унизительное детство. Он теперь ни какой-то там «садзагели бичи», он «ястреб».

Но полиции удалось внедрить в его банду провокатора, и Коба во время одного из «эксов» (так стали называть экспроприации по изыманию денег у богачей) был арестован. В лучшем случае ему грозила длительная ссылка, в худшем — смертная казнь. Но ни ехать в холодную Сибирь, ни, тем более, болтаться на виселице Кобе не хотелось. Пришлось после долгих раздумий согласиться на сделку с полицией, за что та обещала ему содействие в побеге из ссылки. По совету Алёши Сванидзе он решил, что нужно соглашаться на роль двойного агента, поскольку проведший всю жизнь на тёплом юге, совершенно не переносящий холода Коба полного срока ссылки не перенесёт. А после возвращения из Сибири он постарается не вернуться в Грузию, а затеряться где-нибудь в Москве, а ещё лучше в Петербурге или вообще за границей.

Во время одной из отсидок в Тбилисской тюрьме Коба познакомился с социал-демократами — эсдеками, которые преподали ему первые уроки политической грамоты. Оказалось, воровать и грабить можно из идейных соображений, поскольку все богатства страны созданы исключительно трудом народа. А поэтому отобрать эти средства и вернуть их своему производителю — справедливая историческая миссия.

С одним из эсдеков — молоденьким студентом-юристом Андреем Вышинским — Коба сошёлся особенно близко. Новый друг опекал Кобу, разъяснял ему негласные тюремные правила, вместе с другими политическими заключёнными защищал его от наглых наскоков уголовников. А главное, Андрей познакомил его впервые с трудами Маркса, Плеханова, Мартова и других авторов, посвящёнными вопросам социально-экономического устройства общества. Это Вышинский в своё время вывел Кобу на Ленина, с которым Коба сотрудничал и после того, как партия «размежевалась» на большевиков и меньшевиков. Теперь у него появилась высокая цель — солидную часть добытых денег он регулярно отдавал благородному делу восстановления мировой справедливости. Патриарх никогда не был жадным.

Получив относительно небольшой срок ссылки, Коба отправился в Сибирь. Ему довольно быстро устроили побег. Спустя какое-то время, ему удалось ускользнуть от надзора полиции, уехав вначале в Петербург, а потом и за границу. В Лондоне он встретился с Лениным, который возражал против его переезда. «Вождь мирового пролетариата» очень нуждался в средствах, добываемых для партии Кобой и его шайкой в Грузии, поскольку «ренегат-Каутский», который у социал-демократов был кем-то вроде казначея, при расколе партии примкнул к меньшевикам и к ярости Ленина «увёл» с собой все партийные деньги, оставив большевиков ни с чем.

В изданной официально биографии Патриарха ничего не упоминалось о бурной его жизни в этот период. В брошюре рассказывалось, как революционеры под руководством Кобы вели активную подпольную работу против царского режима.

Поэтому Патриарх посчитал ударом в спину выход в свет книги Авеля Енукидзе с воспоминаниями о Бакинском подполье, в которой никак не освещалась роль великого вождя в организации революционного движения в Закавказье. Авель имел наглость не только не упомянуть Патриарха, как одного из организаторов подпольной типографии «Нина», но даже написал, что тот не знал о её существовании. Это ставило под сомнение все создаваемые мифы о заслугах «великого вождя» в становлении первого в мире социалистического государства.

Несмотря на то, что он многим был обязан Авелю, а главным образом тем, что тот в свое время познакомил его с Аллилуевыми и это определило судьбу Кобы на всю последующую жизнь, Патриарх не мог простить выпуск этой брошюры лучшему другу. Енукидзе был объявлен главой заговора против вождя и расстрелян, как контрреволюционер, а с ним, учитывая личное обаяние Авеля, еще около восьмидесяти человек из его окружения.

Всю биографию пришлось переписывать самому. И в тюрьму в первый раз Патриарх попал не за разбой, а якобы за подпольную деятельность. Но, как говорят русские, «нет худа без добра». Если бы его тогда не посадили за разбой, неизвестно, что стало бы с ним дальше? Он не встретился бы в тюрьме с революционерами, преподавшими ему начальные уроки политграмоты, объяснившими ему законы классовой борьбы, и тогда вся жизнь Кобы могла сложиться иначе.

И тогда бы юный Коба не сделал бы главный вывод, что отбор денег у богатеев, это не ограбление, а экспроприация в пользу борцов за освобождение от эксплуатации обездоленных пролетариев.

Вместе со своим ещё уличным дружком Симоном, прозванным «Камо», армянским мальчишкой из довольно зажиточной семьи, но из-за своей национальности чувствующим себя таким же изгоем общества, как и Сосо, они искали самоутверждения. Друзья тогда провернули много рискованных дел. Не только скандальное ограбление Тифлисского банка, сопровождавшегося людскими жертвами и наделавшее грандиозного шума на весь Кавказ, но также другие славные дела подняли авторитет Кобы в глазах участников его банды на невиданную высоту. Он тогда впервые почувствовал сладкий вкус власти. А самым удобным было то, что члены большевистской организации со своей развитой подпольной сетью всякий раз помогали им «залечь на дно», спрятаться, переждать, пока ни затихнет шум.

Ленин в свое время называл его «нашим славным грузином». Еще бы! Можно быть славным за те миллионы золотых, которые он перекачал в партийную кассу. Особенно после революции 1905 года, когда Морозовы, Рябушинские, Мамонтовы и прочие благотворители ни увидели, какие грозные, беспощадные силы они подпитывали и, испугавшись этих сил, перестали перечислять деньги революционерам. Тогда только экспроприированные средства (правда, несколько позже выяснилось, что еще и немецкие деньги) обеспечивали большевикам издание партийных газет, проведение съездов и семинаров, проживание эмигрантов за границей.

А нигде не работавший Ленин позволял себе на партийные деньги жить комфортно — снимать дорогие квартиры в престижных районах, на лето из жаркого, душного Парижа перебираться в Швейцарию. Это было частью его философии: партийные вожди должны удобно жить и хорошо питаться, чтобы беречь себя для дела мировой революции. Об этом он наставительно писал своему другу Зиновьеву, отправленному на партийные деньги для лечения туберкулёза легких в Италию.

О хорошем питании высшего партийного аппарата вождь заботился даже в самую страшную зиму Деникинской блокады 1918–1919 года. Когда Москва вымирала от голода, когда съев всех кошек и собак, сожрали лошадей, а поэтому не на чем стало вывозить по ночам за город трупы умерших, Ленин сетовал, что чёрная икра и севрюга, подаваемые в кремлёвской столовой, на его взгляд, были недостаточно свежими.

И позже, когда в июне 1920 года Совнарком утвердил для своих служащих и ответственных работников ЦК очень приличный, а по тем временам просто роскошный, так называемый «совнаркомовский» паёк, в который входили мука, мясо, сахар и даже мыло, папиросы, спички, — наркомам и членам Политбюро по настоянию Ленина полагалось больше, чем другим. А в состав продуктов для него самого и Троцкого — двух «главных вождей революции» — дополнительно были включены красная и чёрная икра. Патриарху икра не полагалась. Хотя он был совсем равнодушен к икре, как вообще не любил всё рыбное, эту обиду он тоже запомнил навсегда…