Чтение онлайн

Венгерское правительство требовало, чтобы съезд выборных от всех еврейских общин выработал проект устройства и самоуправле­ния их, но враждующие партии не могли сойтись. Неологи готовы были идти на соглашение, но ортодоксы не желали восседать в сове­те нечестивых. В начале 1912 года удалось наконец созвать в Буда­пеште конгресс представителей обеих партий. На конгрессе раздава­лись пламенные призывы к единению, к созданию центральной орга­низации общин или одной «канцелярии» вместо двух — реформист­ской и ортодоксальной. Была принята резолюция о «единстве и не­делимости еврейства» в пределах автономных общин. Однако бла­гие намерения не осуществились. На конгрессе были представлены из двух тысяч общин только 243, и в том числе только 26 ортодок­сальных. При таком составе конгресса ортодоксы не могли считать себя связанными его решением. Религиозный дуализм в общинном строе венгерского еврейства остался столь же прочным, как дуализм политический в общем строе двуединой империи.

В ассимилированных еврейских кругах Венгрии особенно по­ражал какой-то утрированный мадьярский патриотизм запуганных людей. Над этими людьми давила всей своей тяжестью ультранациональная Партия независимости, некогда давшая евреям эмансипа­цию под условием их полной мадьяризации. Еврейские депутаты венгерского парламента пропускались сквозь фильтр этой шовинис­тической партии. 10-15 таких смиренных мадьяров Моисеева зако­на сидели в парламенте и голосовали по указке «начальственной» фракции. Требование национальных прав для евреев казалось бы им страшным революционным актом, нарушением старого «торгового договора»: ассимиляция за эмансипацию. Материально обеспечен­ные венгерские евреи, особенно в столице Будапеште, где еврейская община из 170 000 душ превосходила численностью общины венс­кую и берлинскую, боялись за свое благополучие в случае новой вспышки антисемитизма. Только постепенно распространившийся сионизм вносил новые понятия в некоторые круги еврейского обще­ства. Но не успело еще еврейское национальное движение развернуть­ся, как грянула мировая война, нанесшая удар всей австро-венгерс­кой монархии и раздробившая еврейский центр в Венгрии.

В предыдущей главе были уже описаны события бурного вре­мени революции и погромов в России в начале XX века. Государ­ственным переворотом 1907 года (выше, § 44) был нанесен реши­тельный удар освободительному движению. Благодаря изменению избирательного закона, конституция стала слугою самодержавия. Го­сударственная Дума была обеспечена таким правым большинством, которое могло служить верною опорою реакционного правительства. Власть в стране получили те черные сотни, которые в 1905 г. проти­вопоставили революции еврейские погромы. Крайние монархичес­кие группы, объединившиеся в «Союз русского народа», открыто выступали с лозунгом отмены конституции. Глава союза, доктор Дуб­ровин, послал поздравление Николаю II по случаю июньского пере­ворота и получил от царя ответ, что отныне «Союз русского народа» будет надежною опорою престола. Пошла полоса контрреволюции. Ежедневно столбцы газет пестрели известиями об арестах полити­чески подозрительных лиц и о казнях революционеров. «Столыпин­ский галстук» (веревка повешенного по приговору военно-полевых судов) стала эмблемою государственной власти. Зрелище ежеднев­ных казней, длившееся около двух лет (до 1909 г.), исторгло из гру­ди великого старца Льва Толстого отчаянный крик: «Не могу мол­чать!» Между тем как провинившиеся в революционных увлече­ниях юноши и девушки, среди которых было немало евреев, уво­дились на казнь, преступники из черной сотни, участники патрио­тических погромов 1905-1906 гг., оставались ненаказанными. Большая часть их вовсе не была предана суду местными властями, которые старались скрыть следы своего собственного участия в орга­низации погромов; но и те, которые попадали на скамью подсуди­мых и осуждались за убийство и грабеж, освобождались от наказа­ния предписаниями из Петербурга. В таких случаях местный отдел «Союза русского народа» посылал прошение на имя царя, через ми­нистра юстиции Щегловитова, о помиловании этих участников «пат­риотических манифестаций», и почти всегда такая амнистия дава­лась — может быть, в силу тайного договора, заключенного между царским правительством и погромщиками в 1905 г. Зато еврейских участников самообороны против погромов не щадили. В Одессе во­енно-окружной суд приговорил к продолжительным каторжным ра­ботам группу молодых евреев за участие в отряде самообороны в дни октябрьских погромов, или — как превратно формулировал суд — «за участие в сообществе, поставившем себе целью ниспровержение существующего строя путем вооружения еврейского пролетариата для нападения на полицию и войска».

При таких обстоятельствах происходили осенью 1907 г. выбо­ры в третью Государственную Думу. Новый избирательный закон преградил доступ туда наиболее прогрессивным и демократическим элементам, а правительство путем полицейского террора устраняло от выборов многих оппозиционных кандидатов. Вследствие этого многие еврейские кандидаты не прошли. В Думу попали только два депутата-еврея от Ковенской и Курляндской губерний (Н. Фридман и Л. Нисселович), ранее неизвестные в рядах общественных деяте­лей. В новом парламенте образовалось правое большинство путем сближения консервативного центра в лице партии октябристов с пра­вым крылом реакционеров и «союзников». В еврейском вопросе это правое большинство действовало дружно против малочисленной оппозиции, состоявшей из фракций кадетов (конституционных де­мократов), трудовиков и горсти социалистов. Свое отношение к ев­рейскому вопросу реакционная Дума обнаружила в первые же сес­сии, при обсуждении законопроекта о неприкосновенности личнос­ти. По требованию оппозиции свобода передвижения была призна­на одним из условий неприкосновенности личности, но большинству удалось включить в законопроект такую оговорку: «Никто не может быть ограничен в праве избрания места пребывания и передвиже­ния, за исключением случаев, указанных в законе, и евреев, прибыв­ших в места вне «черты оседлости» (1908). Тут было злостное наме­рение укрепить институт «черты оседлости», т. е. заключения милли­онов людей в определенном районе в виде изъятия из общего прави­ла свободы передвижения.

Тяжелы были не только эти правовые ограничения, но и те из­девательства над еврейством, которые при обсуждении еврейского вопроса допускались на правом крыле Думы. Черносотенцы под гла­венством бессарабского депутата Пуришкевича и курского Марко­ва, нагло глумились с трибуны над евреями, как, впрочем, и над все­ми принципами свободы, равенства и человечности («слюнявый гу­манизм» — выражение Маркова). Слова «жиды» и «жидовский» по­стоянно слышались с правых скамей. В каждый законопроект вноси­лись поправки с целью ограничить или оскорбить евреев. Военному министерству предлагалось добиться исключения евреев из армии, как элемента вредного и ненадежного во время войны, не прини­мать евреев в студенты военно-медицинской академии ввиду ре­волюционной пропаганды еврейских врачей в армии во время япон­ской войны. Октябристы требовали недопущения евреев в мировые судьи, так как это противно началам «христианского государства» (1909). Депутат оппозиции Караулов воскликнул по этому поводу: «Где нет равенства, где есть народы-парии, там нет конституцион­ного строя!» — ас правых скамей ему ответили: «И слава Богу, и не надо». Таким же циничным смехом встретили лакеи деспотизма пре­достережение депутата Родичева: «Без отмены еврейских ограниче­ний в храм свободы доступа нет». Два еврейских депутата в Думе выбивались из сил, чтобы быть услышанными: обыкновенно преры­вали их речи оскорбительными возгласами. В 1910 г. депутату Нисселовичу удалось собрать 166 подписей депутатов под законодатель­ным предложением об отмене «черты оседлости» и внести его в Думу, но это ни к чему не привело, кроме бесплодных прений.

Подталкиваемое реакционной Думой, правительство шло все дальше по пути репрессий. Премьер Столыпин, все более передви­гавшийся вправо, забыл о данном в 1906 г. обещании устранить «явно отжившие ограничения, вселяющие раздражение». Он сам и члены его кабинета систематически занимались тем, что раздражали евре­ев. Депутат Фридман с полным основанием заявил в Думе (февраль 1910г.), что «даже в самое тяжелое время, которое евреи переживали при министерстве Плеве, не было таких жестокостей, какие практи­куются в настоящее время». Массовые высылки евреев из запретных городов и деревень приняли эпидемический характер. Весною 1910 г. решили принести Молоху юдофобии целую гекатомбу: выселить из Киева 1200 еврейских семейств. Выселяли с неумолимою жес­токостью: малых детей, больных, престарелых. Крик возмущения, вызванный в Европе этими зверствами, заставил правительство приостановить выселение. Избиением еврейских школьников за­нимался министр просвещения, носивший символическое для эпо­хи черной реакции имя — Шварц. Существовавшую до револю­ции «процентную норму» в школах он возобновил как «закон», утвержденный царем помимо законодательных учреждений (сен­тябрь 1908 г.). Евреи опять могли обучаться в высших учебных заведениях только в количестве от трех до десяти процентов. Так как в годы освободительного движения еврейская молодежь хлынула в высшую школу сверх нормы, то было решено постепенно вводить ее в пределы нормы, и во многих учебных заведениях был временно со­всем прекращен прием евреев. И снова вереницы молодых людей потянулись да Запад, чтобы приобретать там знание и революци­онный опыт для борьбы с режимом, лишившим их права на образо­вание. В марте 1911г. царский указ распространил ограничительные нормы и на еврейских экстернов, державших экзамен на получение аттестата зрелости для поступления в университет. Для экстернов это означало не нумерус клаузус, а нумерус нуллус, ибо число эк­стернов-христиан было ничтожно и процент с него равнялся дро­би. Этот закон был издан также без обсуждения в Думе, во время короткого перерыва в ее сессии. Внесенный в Думу срочный зап­рос по поводу этого воровского способа проведения «закона» был отклонен.

Ярость преследователей, в силу психологического закона, рос­ла по мере преследования. Весною 1911 года «Союз русского наро­да» решил создать ритуальный процесс-монстр — «дело Бейлиса». Убийство русского мальчика Ющинского из семьи, входившей в со­став воровской шайки в Киеве, и обнаружение трупа близ еврейско­го завода дали юдофобам повод прокричать через Думу на всю стра­ну, что евреи совершили ритуальное убийство. В убийстве подозре­вали еврея Менделя Бейлиса, служившего при заводе, куда подбро­шен был труп. Сначала правительство еще колебалось в квалифика­ции «загадочного» киевского преступления, совершенного в воровс­ком притоне, но одно политическое событие вывело его из затрудне­ния. В сентябре 1911 г. в киевском театре, в присутствии царя и ми­нистров, прибывших в Киев на церковные торжества, был убит пре­мьер Столыпин. Убийцей оказался сын адвоката и внук известного еврейского писателя, Дмитрий Богров, молодой человек, бывший одно время анархистом и для революционных целей поступивший на службу в полицию. Этого факта было достаточно, чтобы вызвать пароксизм ярости против всех евреев. В Киеве открыто готовилась резня, но правительство сочло неудобным допустить эту массовую казнь в торжественные дни пребывания царя в городе. Кровавого уличного погрома не было, но вместо него начался двухлетний по­гром на почве кровавого навета.

Министр юстиции Щегловитов решил придать делу Бейлиса ритуальный характер и превратить его в процесс против еврейства. Два года на этой почве велась яростная агитация реакционеров в обществе, на улице, в прессе, в Государственной Думе. Во всем мире процесс возбудил большое волнение, ибо везде знали, что тут речь идет не о мнимо пролитой евреями крови, а только о предлоге пролить невинную еврейскую кровь. Сотни христианских теологов в Европе и Америке публиковали декларации протеста против кро­вавого навета; все честное и здравомыслящее в русском обществе от­ворачивалось от юдофобской клики, но устроители судебного спек­такля не смущались критикой и были уверены, что он произведет надлежащий эффект. Разбор дела в киевском суде, осенью 1913 года, должен был увенчать успехом труды министра юстиции и черной сотни, но ожидания не оправдались. Несмотря на специально подо­бранный состав суда, состоявший из коронных судей-юдофобов и присяжных заседателей, темных крестьян и мещан, Бейлис был оп­равдан. Этому содействовала сильная контрагитация прогрессивных русских кругов, а также подготовленная евреями организация луч­ших сил адвокатуры и научной экспертизы (О. Грузенберг, московс­кий раввин Як. Мазе и др.). Раздраженный министр Щегловитов воз­будил ряд судебных преследований против либеральных газет, и в особенности против петербургского совета адвокатов, который в своей резолюции осудил поведение министерства юстиции в деле Бейлиса. Громкий «процесс адвокатов» разбирался в суде летом 1914 г., за месяц до начала мировой войны, и кончился осуждением 25 видных русских и еврейских адвокатов за «возбуждение народа против правительства».

Усилившемуся гнету новой реакции русское еврейство оказы­вало гораздо более активное сопротивление, чем в дореволюцион­ную эпоху. В годы освободительного движения сильно поднялось политическое самосознание еврейских масс, а завоеванная консти­туция при всей своей неудовлетворительности все же давала прогрес­сивным элементам больше средств для легальной борьбы, чем преж­де. С трибуны Думы часто слышалась резкая критика действий пра­вительства, пресса сохранила еще многое из завоеванной свободы слова, а закон об обществах и союзах давал возможность создавать культурные и хозяйственные организации и проводить через них политическую контрабанду. После распадения «Союза полноправия» (выше, § 42), объединившего людей различных направлений, сфор­мировались партии и группы с определенными программами. Сио­нисты, раньше ограничивавшиеся пропагандою палестинской идеи, приняли на своем съезде в Гельсингфорсе (в конце 1906 г.) про­грамму «синтетического сионизма», который должен бороться и за национально-культурную автономию в диаспоре. В это же время сформировалась и «Еврейская народная группа», принципиальная противница сионизма и искания новых центров вне России. Эта груп­па (под руководством М. Винавера и Г. Слиозберга) ставила на пер­вый план борьбу за равноправие гражданское, а в области нацио­нальных прав ограничивалась требованием общинного самоуправ­ления. Всецело на почве национальной политики стояла третья груп­па, получившая название «Народная партия» (Volkspartei) и приняв­шая программу автономизма, развитую С. Дубновым (выше, § 37). Одновременная борьба за гражданские и национальные права, со­здание автономных общин, объединенных в общинный союз с цент­ральным органом самоуправления, национальная школа с призна­нием прав обоих языков народа, древнего и обиходного, — таковы главные пункты программы «Народной партии». Вместе с тем партия, исходя из исторической идеи перемещения центров диаспоры, при­знавала эмиграцию в Америку и колонизацию Палестины важными национальными факторами. В петербургской интеллигенции обра­зовалась еще «Еврейская демократическая группа», которая отлича­лась от «Народной группы» лишь большим уклоном в сторону по­литического радикализма. Представители этих четырех групп в Пе­тербурге часто объединялись в различные коалиции. Они работали в постоянном совещании, которое вместе с еврейскими депутатами Государственной Думы направляло еврейскую политику в Думе и вне ее. Вне этой коалиции групп, стоявших на точке зрения обще­народной политики, оставались те социал-демократические груп­пы (Бунд и другие), которые ставили классовые интересы выше национальных и не допускали совместной работы с «буржуазны­ми элементами», в большинстве внеклассовыми и вполне демо­кратическими.

Хотя равноправие евреев не было завоевано революцией 1905 года, экономическое положение их значительно улучшилось в годы, предшествовавшие мировой войне. Это объяснялось общим экономическим подъемом в России и ролью евреев в развитии рус­ской индустрии. В польско-литовских провинциях оживилась в это время текстильная индустрия, центрами которой были Лодзь, Бело­сток и Варшава; евреи здесь принимали деятельное участие не толь­ко как предприниматели или рабочие, но еще больше как посредни­ки по сбыту фабрикатов по всей России через целую армию ком­мивояжеров. Значительно выросли и домашняя индустрия, и ре­месло, все более принимая формы фабричного производства. Рас­ширенная свобода хозяйственных союзов дала евреям в руки силь­ное орудие в борьбе за существование: возникла целая сеть кредит­ных обществ и кооперативов, которые поддерживали торговцев и ремесленников дешевым кредитом и доставкою орудий производства. Вообще, русское еврейство находилось на пути к хозяйственному оз­доровлению, что в связи с его культурным и политическим ростом предвещало более отрадное будущее. Но еще прежде, чем мировая война и ее последствия разрушили эту надежду, ее старались разру­шить недобрые соседи в русской Польше.

Здесь в это время властвовала партия «Народовых демократов» (псевдоним феодально-буржуазных шовинистов). Представители ее в Государственной Думе (фракция Дмовского) примыкали в еврейс­ком вопросе к самым ярым юдофобам из русских правых партий. Эти ультрапатриоты с ужасом смотрели на рост еврейства в Варша­ве и других польских центрах. Их пугал приток литовских евреев в эти промышленные центры, а лозунг «национальных прав» в устах еврейских политиков казался им дерзким сепаратизмом. Против «Лит­ваков» выдвигалось двоякое обвинение; они русифицируют Польшу, говорят на улицах Варшавы и Лодзи по-русски, а с дру­гой стороны, создают там «вторую Иудею», ибо выступают как сплоченная нация, имеют свою прессу и театр на народном языке и германизируют Польшу своим жаргоном. Главная же цель польских народовцев заключалась в вытеснении евреев из всех отраслей хозяйственной жизни, как это делалось «всепольскими» политиками в Галиции. Послышались призывы: «Не покупайте у евреев!», «Свой к своему!» — и бойкот еврейской торговли прово­дился как патриотический акт.