Чтение онлайн

статьи «Отрицание голуса», «Спор языков» и другие, 1909-1910). Односторонним гебраистом был редактор «Гашилоах» Иосиф Клаузнер, который, кроме публицистики и литературной кри­тики, работал еще в области еврейской истории и впоследствии перенес туда центр своей деятельности. В то же время в статьях «Рассвета» гремели максималисты сионизма и крайние «отрица­тели голуса» Абрам Идельсони Владимир Жаботинский, луч­ший пропагандист сионистской партии. Резко враждебен сиониз­му был социал-демократический Бунд, пресса которого преследо­валась цензурой и часто импортировалась нелегально из-за гра­ницы. Эта партия имела своего даровитого публициста в лице Вла­димира Медема (ум. 1923). Сын еврейского военного врача в Минске, окрещенный при рождении, он в студенческие годы вер­нулся к своему народу, вступил в Бунд и впоследствии усвоил ев­рейский народный язык. В своих статьях на русском языке и на идише Медем сначала развивал идею «нейтрализма» в споре меж­ду националистами и ассимиляторами (1906), но позже он напеча­тал статью «Tiefer im Leben» (варшавская газета «Лебенсфраген», 1916), где признался, что «логика общественной жизни, более силь­ная, чем логика человеческой мысли», убедила его в необходимо­сти активной борьбы за национально-культурную свободу, по­скольку это составляет потребность еврейских масс. Равнодей­ствующая линия между этими направлениями проходила в пуб­лицистике «Фолкспартей» и других демократических групп (журналы «Еврейский мир» и «Ди идише Вельт», где участво­вали С. Ан-ский, И. Эфройкин, С. Нигер, М. Ратнер, А. Пе­рельман и др.).

В художественной литературе появилось много новых сил ря­дом с прежними. Еще очаровательно пела муза Бялика, первое со­брание стихов которого (1910) имело огромный успех как в еврей­ском оригинале, так и в русском переводе Жаботинского. Фалан­га даровитых молодых поэтов (Залман Шнеур, Яков Каган, Яков Фихман, Давид Шимонович и др.) напоминала, что вто­рая юность еврейской музы еще не кончилась. В художественной прозе с древнееврейским соперничал идиш. Абрамович-Менделе занимался ликвидацией своей жизненной работы на обоих язы­ках; Перец все более впадал в символизм (драмы «Ди голдене кейт», «Байнахт афн алтен Маркт»); юморист Шолом-Алейхем достиг наибольшей популярности именно в эти годы, когда появилось собрание его старых и новых произведений. Талант Шолома Аша развернулся в годы, последовавшие за революцией. Его драмы име­ли шумный успех на еврейской и на русской сцене («Moschiach’s Zeiten», «Der Gott fun nekomme», «Juchuss» и др.), а его бытовые новеллы составляли дополнение к его эпосу еврейского местечка (§ 39). Новеллист Гирш Номберг (ум. 1928) рисовал жизнь ев­рейской полуинтеллигеции в отсталой русской Польше («Флигель­ман» и др. повести), но потом перешел к газетному фельетону на общественные темы. Короткие эскизы Авраама Рейзена из ев­рейского быта напоминают манеру русского новеллиста Чехова. Давид Бергельсон дебютировал бытовою повестью «Arum Woksal» (1909) и затем писал психологические романы, изобра­жающие типы «мечтателей гетто» на Украине («Noch Alemen», 1913 и др.).

Среди этих писателей, вышедших прямо из еврейских местечек, появилась вдруг фигура Ан-ского (псевдоним Семена Рапопорта, 1863-1920), который многие годы провел за границей, в политичес­кой эмиграции, и вернулся в Россию в революционный 1905 год. Этот социалист-революционер превратился в пламенного еврейского на­родника, перешел от русской повести к еврейской, стал писать на идише и собирать материал по еврейскому фольклору (в 1912-1913 гг. он организовал для этой цели особую экспедицию по «черте осед­лости»). Под влиянием Переца он перешел от реалистической по­вести (автобиографический роман «Пионеры», поэма на идише «Ашмедай» и др.) к символической драме и незадолго до смерти написал свою хасидскую драму «Дер Диббук», которая вскоре сде­лалась популярнейшею пьесою еврейского художественного теат­ра. Одновременно развилась и литературная критика. Сначала Баал-Махшовос (врач Изидор Эльяшев из Ковны, 1873-1924), а потом Самуил Нигер (Чарный) сделались истолкователями нового литературного творчества в духе лучших традиций евро­пейской художественной критики.

Началось движение и в области еврейской науки. «Еврейское историко-этнографическое общество» в Петербурге издавало тома «Регест», или свод материалов по истории русских евреев, а в сво­ем журнале «Еврейская Старина» (ред. С. Дубнова) давало ряд ис­торических и этнографических исследований. Статьи по новейшей истории русских евреев печатались также в сборниках «Пережитое» (1908-1912, четыре тома под редакцией С. Гинзбурга). Выдвинулся ряд исследователей в этой области: Юлий Гессен по истории пра­вового положения русских евреев, Израиль Цинбергпо истории еврейской литературы, М. Соловейчик по библейской критике. В Га­лиции усердно исследовали историю польских евреев: Меир Бала­бан, автор крупных монографий об общинах Львова и Кракова и многочисленных статей о различных эпохах польско-еврейской ис­тории (на польском, немецком и русском языках); Игнац Шиппер, исследователь экономической истории евреев в Польше в средние века; Моисей Шор, автор монографий о кагальной организации евреев в Польше и об общине Перемышля. Много научных работни­ков группировалось вокруг большой «Еврейской Энциклопедии» на русском языке (16 томов, Петербург, изд. Брокгауз—Ефрон, 1908— 1913). Она составлялась по образцу американской «Jewish Encyclopedia» со многими дополнениями особенно по истории польско-русских евреев, при участии д-ра Л. Каценельсона, барона Д. Гинцбурга, А. Гаркави, М. Вишницера и названных выше науч­ных сил.

В политической истории Франции начало XX века резко от­личается от конца предыдущего (выше, § 23-24). Тогда еще не­окрепший республиканский режим должен был обороняться от множества врагов из лагеря роялистов и клерикалов, действовав­ших под модной маской «националистов» или антисемитов. Дело Дрейфуса, «афера» темных сил (l’affaire), разоблачило этих заго­ворщиков реакции, и они предстали пред судом нации, уставшей от непрерывной смены форм правления, жаждавшей успокоения под сенью демократической республики. В первые годы нового века во главе управления стояли честные республиканцы, президент рес­публики Лубэ и премьер-министры Вальдек-Руссо и Комб, которые решились окончательно раздавить многоголовую гидру реакции. Она гнездилась главным образом в католических монастырях и конгрегациях, в сети церковных школ, которою духовенство покры­ло всю страну, направляя народное образование в средневековом духе. Министр Комб, наиболее решительный в борьбе с клерикализ­мом, нанес ему сильный удар тем, что с одобрения парламента зак­рыл все эти рассадника суеверия и водворил в стране единую светс­кую школу (1902). Затем правительство и обе палаты пошли еще даль­ше: в 1905 г. был издан закон о сепарации — отделении церкви от государства, по которому республика, допуская свободу религиоз­ных культов, «не признает и не поддерживает ни одного из них», а предоставляет попечение о них частным вероисповедным ассоциа­циям. Все эти акты и разрыв Франции с Ватиканом ослабили поли­тическое влияние клерикальной реакции и ее спутника, антисемитиз­ма. Дрюмон и его компания потеряли прежнее влияние. В 1900 г. партия националистов имела еще большинство в парижском городс­ком управлении, но выборы 1904 года оставили ее в меньшинстве: столица потеряла доверие к политическим дельцам и скандалистам. Общественная атмосфера очистилась.

Оправившись от десятилетнего антисемитского террора, французское еврейство могло бы приняться за обновление своего внутреннего строя, если бы в нем давно уже не иссяк источник на­циональной энергии. Даже акт сепарации, коснувшийся и еврейс­кой общины, не вызвал в ней той потребности реформ, на кото­рую можно было рассчитывать. За сто лет перед тем Наполеон I ввел еврейскую общину в узду консисторского строя, превратил ее в синагогальный приход, а раввинов — в чиновников, которым позже стали выдавать казенное жалованье. Теперь опека государ­ства была снята: евреи могли везде организовать свои «ассоциа­ции» не только религиозные, но и национальные с известной ав­тономией. Но лозунги «национальных прав», шедшие тогда из ре­волюционной России, не находили отклика в ассимилированном французском еврействе. Акт сепарации на первых порах смутил раввинов и прихожан синагог, которые опасались, что при гос­подствующем религиозном индифферентизме общины совсем рас­падутся после отказа правительства платить жалованье еврейско­му духовенству. Скоро, однако, выход был найден: евреи, подоб­но католикам и протестантам, стали устраивать свои религиозные ассоциации вместо прежних консисториальных общин. В 1906 г. образовалось свыше 60 таких обществ во Франции и Алжире. Был учрежден в Париже Центральный совет общин под главен­ством великого раввина всей Франции. Духовная жизнь в общинах на короткое время оживилась спором консерваторов с либералами. Группа свободомыслящих в Париже с Теодором Рейнахом во главе, объединилась в «Союз либеральных израэлитов» (Union Israelite Liberale), который пытался, по берлинскому образцу, вве­сти воскресное богослужение параллельно с субботним, но попыт­ка не имела успеха, так как и тут испугались призрака христиани­зации. Привилась на практике только одна необходимая рефор­ма: разрешалось ездить в синагогу на субботнее и праздничное бо­гослужение в электрических трамваях, ибо запрет езды делал по­сещение синагоги невозможным в таком большом городе, как Париж.

Сера и бесцветна была внутренняя жизнь французских евре­ев в эти годы бурного национального движения в больших цент­рах еврейства. Успокоившимся после дрейфусиады парижским ев­реям казалось, что их единоверцы в России бедствуют только по­тому, что не постигли спасительной мудрости ассимиляции, т. е. национального самоубийства. В этом духе пытался поучать вос­точных евреев один из членов аристократической семьи Рейнах в Париже, академик-эллинист Соломон Рейнах (брат упомянутого Теодора), который имел дело с эмигрантами из России и Румынии в качестве члена комитетов «Альянс Израэлит» и «Ика» (Jewish Colonisation Association). В ряде статей под заглавием «Внутрен­няя эмансипация еврейства» (в журнале «Univers Israelite», 1901) он предлагал еврейским массам отказаться от своей националь­ной обособленности, выражающейся особенно в двух религиоз­ных институтах: субботний покой и законы о пище; суббота ме­шает евреям работать на фабриках, а пищевые запреты не позво­ляют бедным употреблять дешевые сорта мяса вроде свинины, а потому надо отказаться от этих обычаев, как и от многих других, мешающих ассимиляции. На этот призыв западного еврея отве­тил восточный еврей, тоже свободомыслящий, но давно заклей­мивший «рабство в свободе»: Ахад-Гаам. В короткой журнальной заметке он напомнил Рейнаху, что внутренне свободны те, кото­рые действуют по убеждению, не считаясь с житейскими выгода­ми, а внутренне порабощены те, которые ради благоволения чу­жих отрекаются от своего народа. «Эти благодетели наши, — пи­сал он, — не знают, что мы думаем о том рабстве в свободе, кото­рое в наибольшей доле досталось французским евреям... Мы, верую­щие бедняки с Востока, придем к вам и освободим вас от вашего внут­реннего рабства, которого вы сами не замечаете. Посмотрите: они уже идут, эти восточные странники, и их влияние начинает сказы­ваться в вашем обществе, хотя вы не обращаете на них внимания. Ведь и сановники Древнего Рима с презрением смотрели на странни­ков с Востока, пока те не пришли и перевернули у них все вверх дном». Эти слова были сказаны накануне нового наплыва эмигрантов из России.

Еврейские странники из России стали селиться в Париже значи­тельными группами со времени погромов 1903-1905 годов. Раньше во Францию шла школьная эмиграция: часть молодежи, не допущен­ной в русские университеты, направлялась в высшие школы Пари­жа, Нанси, Монпелье. В Латинском квартале Парижа образовалась небольшая колония таких школьных и частию политических эмиг­рантов, но впоследствии рядом с нею выросло новое гетто, заселен­ное еврейскими ремесленниками и рабочими, бежавшими из России от полицейского гнета или уличного террора. Пришлые портные, сапожники, столяры продавали свой дешевый труд владельцам рос­кошных модных магазинов Парижа, а сами со своими семьями вла­чили полуголодное существование в бедных кварталах, где они се­лились сплошными массами, как в лондонском Уайтчепеле. В 1910 г. таких пришельцев насчитывалось в Париже около 50 000 [33] . Конку­ренция пришлого дешевого труда давала себя чувствовать француз­ским рабочим, которые в то время вели упорную борьбу с работода­телями через свои профессиональные союзы и синдикаты. На этой почве началась антисемитская агитация среди рабочих; от старого лозунга: «Долой Ротшильдов!» многие готовы были перейти к кли­чу: «Долой еврейских пришельцев, понижающих заработную плату!» Евреи поняли опасность и вовремя предупредили ее. Многие эмиг­ранты примкнули к рабочему синдикату, сблизились с французски­ми товарищами и стали устраивать свои собственные организации взаимопомощи. Но все это лишь отчасти смягчало острую нужду в новом парижском гетто. Лучшее будущее сулили обездоленным лю­дям сионисты с одной стороны и социалисты — с другой. Макс Нор­дау не раз произносил свои агитационные речи в народном универси­тете, которым уже успели обзавестись бедные странники. Были и свои пропагандисты, говорившие на языке покинутой родины — идише. Родная речь Литвы и Волыни звучала на тесных уличках, приле­гающих к Rue de Rivoli (эмигранты называли эту улицу по-свое­му: «Riweles Gass»); еврейские надписи бросались в глаза на вы­весках мастерских и лавок. Наперекор Рейнахам из аристократи­ческих улиц Парижа, здесь культивировалась национальная само­бытность. В том самом городе, где 70 членов наполеоновского Си­недриона за сто лет перед тем подписали акт отречения от нацио­нального еврейства, пришельцы с Востока провозглашали, что оно еще живо и будет жить.

Наплыв переселенцев из Восточной Европы был еще более за­метен в Англии. Еврейский город в восточной части Лондона, Ист-Энд с Уайтчепелем в центре, разрастался с быстротою, необычною для густонаселенной европейской столицы. В этом квартале при­шлое еврейское население стало уже численно преобладать над ко­ренным. В первое десятилетие XX века число евреев в Лондоне достигло 150 000, и среди них было около ста тысяч эмигрантов, прибывших преимущественно из России и Румынии в течение после­дней четверти века. Росло также пришлое еврейское население и в таких провинциальных городах, где его раньше почти не было: в Ман­честере (около 25 000 в 1908 г.), Лидсе (15 000), Ливерпуле и Глазгове (по 7000). В 1911 г. общее число евреев в Англии определялось приблизительно в четверть миллиона. Этот рост иммиграции в стра­не, которая вследствие избытка людей сама была страною эмигра­ции, воскресил здесь тень еврейского вопроса под видом общего воп­роса об иностранцах (Aliens). Пришельцы, слышались голоса, вы­тесняют английских рабочих из ряда профессий, в особенности излюбленного евреями портняжного ремесла, и вызывают чрезмер­ную жилищную тесноту в рабочих кварталах. Правительство и пар­ламент не могли игнорировать этот экономический вопрос. В тече­ние трех лет (1902-1905) особая парламентская комиссия занима­лась исследованием иммиграции и обсуждала «билль об иностран­цах» (Aliens bill) в смысле ограничения въезда бедных переселен­цев. Билль был направлен против иммиграции вообще, но все по­нимали, что применение его отразится больше всего на неволь­ных еврейских странниках из Россия и Румынии. Этим объясня­ются и волнение евреев, и колебания английского правительства, которое не могло легко решиться отказать в приюте гонимым из стран деспотизма и бесправия [34] . Билль был принят парламентом в смягченной форме: была установлена проверка для переселенцев, при­бывающих в английские порты, с тем чтобы не допускать к высадке бедняков, не могущих уплатить пять фунтов за себя й по два фунта за каждого члена своей семьи, а также больных или осужденных за уголовное преступление; но все строгости по отношению к бедным переселенцам не распространялись на лиц, «вынужденных эмигри­ровать из родины вследствие религиозных или политических гоне­ний». Последняя оговорка, имевшая в виду русских и румынских ев­реев, была внесена по ходатайству Союза англо-еврейских общин (Board of Deputies), указавшего на тогдашние кровавые погромы в России.

Путь эмигрантам в Англию, таким образом, не был отрезан, но был затруднен. Обострение рабочего вопроса в стране удерживало многих от переселения туда. Иногда тень антисемитизма пролетала по стране. В ирландском городе Лимерике католический священник Криг (Creagh) призывал свою паству к бойкоту еврейских торговых заведений, и скоро еврейские торговцы оказались разоренными (1904-1905). В августе 1911 года в углепромышленном районе Кардифа произошли беспорядки. В городе Тредгар и окрестнос­тях, в Южном Уэльсе, бастовавшие рабочие громили еврейские дома и лавки и грабили имущество; в толпе слышались крики, что евреи-домовладельцы поднимают квартирную плату, а лавочни­ки взыскивают судом деньги за товар, отпущенный рабочим в кре­дит. Как выяснилось потом на суде, кучка евреев была в этом по­винна не более, чем христианские домовладельцы и лавочники, но чья-то темная агитация направила толпу против иностранных евреев, как раньше против рабочих-китайцев в угольных копях Кардифа. Вожди рабочих союзов объявили, что в эксцессах уча­ствовали только хулиганы из местных углекопов; суд наказал ви­новных тюремным заключением и возместил потерпевшим убыт­ки. Антисемитизм иногда проникал и в высшие сферы. В некото­рой части прессы велась агитация против евреев-министров в ка­бинета Асквита: Герберта Сэмюела и Руфуса Айзекса; их обвиняли вместе с канцлером казначейства Ллойд-Джорджем в корыстных це­лях при заключении договора с компанией беспроволочного теле­графа Маркони. Парламентская комиссия расследовала дело и при­знала обвинение ложным, а премьер Асквит выразил в парламенте свое возмущение по поводу призывов к «расовым и религиозным страстям», как явления совершенно нового в политической жизни современной Англии (1913). Один из идеологов английского антисе­митизма, писатель Честертон, счел нужным заявить, что он не столько антисемит, сколько «асемит», не желающий, чтобы евреи, отрекшие­ся от своей национальности, вступали в состав английской нации, ибо еврей не может сделаться англичанином и должен занимать осо­бое положение в обществе.

Лишь немногие представители англо-еврейского общества вынесли из таких явлений асемитизма убеждение в негодности ас­симиляционной маски. Некоторые примкнули к сионистскому дви­жению; среди них был один из рода Монтефиоре, Фрэнсис. Убежденным антинационалистом остался Клод Монтефиоре (выше, § 26). Когда в университетах Оксфорда и Кембриджа образовались национальные кружки еврейских студентов, лидер лондонских сионистов, адвокат Бентвич, заявил в печати, что находит этот «сепаратизм» естественным, ибо люди не рожденные англичана­ми, не могут быть англичанами по национальности или по духу. В ответ на это заявление 25 представителей лондонского еврейс­кого общества (К. Монтефиоре, лорд Ротшильд и др.) опублико­вали следующий протест («Jewish Chronicle», April 1909): «Нас глу­боко огорчает утверждение, будто евреи не являются всецело анг­личанами по духу и не могут стать таковыми. Мы считаем опас­ным то, что еврейская учащаяся молодежь проникается взгляда­ми, которые ведут к отчуждению евреев от прочих англичан и под­рывают силу аргументов таких людей, как Маколей, доставивших нам равноправие в Англии. Мы не находим, чтобы было логично требовать прав и обязанностей английского гражданства со сто­роны лиц, которые не могут вполне слиться с английской нацией и быть англичанами по духу». Для инициатора этого протеста, Клода Монтефиоре, это был прямой вывод из его теории анационального еврейства. В своей книге «Очерки либерального иудаизма» («Outlines of liberal Judaism», 1912) он силится доказать, что даже древний Израиль не претендовал на обычный титул «нации»: это был не избранный народ в обычном смысле слова, а избранное религи­озное братство («а religious brotherhood»), «царство священников». В древности евреи были сосредоточены в Палестине, но потом Бог удостоил их великой миссии: рассеяться по свету и поведать ему истинную веру. В отличие от прочих миссианистов, Монтефиоре полагает, что и евангелическое христианство отчасти исполнило эту миссию, но завершить ее должен универсальный иудаизм, очи­щенный от излишней догматики и обрядности. В своем обшир­ном труде о синоптических Евангелиях («The Synoptic Gospels», 1909) он доказывает необходимость включения в Библию этих книг, проникнутых идеями древних пророков, ибо только тогда Библия обоих Заветов станет универсальною книгою для евреев и христиан и осуществится идея универсального иудаизма. При та­ком крайнем историческом теологизме Монтефиоре должен был видеть какое-то богохульство в модернизированной идее еврейс­кой нации, и особенно в сионизме. Тут ему пришлось разойтись с своим близким сотрудником по пропаганде «либерального иуда­изма» Израилем Абрагамсом,с которым он тогда основал «Ев­рейский религиозный союз» (Jewish religiosus Union) для реформы не только богослужения, но и догматики. Абрагамс полагал, что «Тора из Сиона» будет только полезна для миссии мировой диас­поры.