Чтение онлайн

Против еврейского национального движения выступали также прогрессивные элементы польского общества. В 1909 году «Польский прогрессивный союз», к которому примкнули и евреи-ассимилято­ры, опубликовал следующую резолюцию: «Союз признает евреев не отдельной нацией, а лишь племенно-вероисповедной группой без развитого национального самосознания (?), для которой един­ственным способом выйти из гетто и получить фактическое рав­ноправие является политическая и культурная ассимиляция. Жар­гон не может считаться национальным языком. Ополяченных евреев мы считаем собратьями, евреев обособляющихся — элементом чуж­дым, а в известных случаях и враждебным». На этот вызов отвечала декларация еврейских националистов и сионистов: «Мы энергично протестуем против обвинения евреев во враждебности к польскому народу. Еврейский национализм по преимуществу культурный и ни­каких агрессивных стремлений не имеет. Признание гражданских и национально-культурных прав еврейского народа может создать из евреев сотрудников полякам в работе над мирным развитием Польши». Поляки оказались глухи к этим доводам. После кампании экономического бойкота, проведенной в 1909-1910 гг., разгорелась чисто политическая борьба на почве выборов в четвертую Государ­ственную Думу (1912). В Варшаве, где еврейская община выросла до 200 000 человек, еврейские выборщики могли послать в Думу депу­тата из своей среды, но, уступая болезненному национальному чув­ству поляков, желавших послать от своей столицы непременно свое­го, они согласились голосовать за польского кандидата с одним ус­ловием: чтобы он не был антисемитом. Несмотря на этот акт велико­душия со стороны евреев, польский избирательный комитет выста­вил кандидата-антисемита из национал-демократов, Кухаржевского. Евреи после этого имели нравственное право выбрать своего кан­дидата, но они снова проявили уступчивость и решили избрать по­ляка-социалиста, ибо только в рядах социалистической партии можно было отыскать человека, не зараженного антисемитизмом. Избранным оказался польский рабочий Ягелло. Это вызвало взрыв негодования в высшем польском обществе, оскорбленном вмешательством евреев в «национальные выборы». Усилилась злобная травля евреев, которых в прессе и на улицах называли Бейлисами, намекая на тогдашний ритуальный процесс в Киеве. Экономический бойкот проводился с небывалым ожесточением. Эпидемия юдофобии принимала все более опасные формы, и к началу войны почти все буржуазное польское общество, от клери­калов до «прогрессивных антисемитов» (известные писатели Свентоховский, Немоевский и др.), стояло в полном вооружении про­тив еврейского народа. Из этого лагеря шел боевой клич: «Не мо­жет быть двух наций над Вислой!» — смертный приговор двум миллионам евреев, дерзавшим считать себя частью еврейской, а не польской нации. Этот юдофобский яд просочился в начале ми­ровой войны на русско-польский фронт и причинил евреям неис­числимые бедствия.

В центре национального движения в странах еврейской концен­трации, России и Австрии, все еще стоял сионизм, который многим казался единственным радикальным способом разрешения еврейс­кой проблемы. Сионизму удалось преодолеть кризис внутри партии, наступивший еще перед смертью Герцля. Спор между палестинцами и угандистами на шестом конгрессе в Базеле (выше, § 35) завершился на следующем Базельском конгрессе (июль 1905 г.) выделением груп­пы «территориалистов» в особую партию. В России тогда бушевала буря революции, и перед глазами измученного народа попеременно мелькали то огоньки близкой свободы, то страшные тени контрре­волюционных погромов. А в это время в мирном Базеле решался воп­рос: можно ли изменить идеалу Сиона, чтобы оказать скорую по­мощь массе, охваченной паническим бегством из России, и приис­кать для странников тихую гавань где-нибудь вне Палестины, недо­ступной для большой иммиграции? Палестинизм и территориализм, некогда боровшиеся в умах Пинскера и Герцля, столкнулись здесь на практической арене и затем разошлись в разные стороны. Группа делегатов конгресса с Израилем Зантвилем во главе решила, что вся­кая свободная территория, предоставленная евреям на правах само­управления в любой из английских колоний, могла бы стать для на­рода второй Палестиной. То был «сионизм без Сиона», как ирони­чески говорили противники, «Ционе Цион». Большинство конгрес­са не могло решиться на такую коренную ревизию партийной про­граммы и приняло следующую резолюцию: «Сионистическая орга­низация непоколебимо придерживается основного принципа Базель­ской программы о создании законом обеспеченного приюта для ев­реев в Палестине». Колонизацию Палестины решено было вести пока в скромных размерах, откладывая массовое заселение до момента получения официальной концессии, или «чартера», к чему должны быть направлены усилия центрального комитета партии. Председа­телем комитета был избран энергичный сподвижник покойного Герцля, кельнский коммерсант Давид Вольфсон, выдвинувший­ся в деле управления финансовыми органами партии. В связи с этим сионистская экзекутива переместилась из Вены в Кельн. Пришлось вернуться к системе «малой колонизации». Конгресс сионистов в Гааге (август 1907 г.) постановил учредить общество для скупки и парцелляции земель в Палестине (Palestine Land Development

Company). Пытались возобновить переговоры о «чартере» с турец­ким правительством, но безуспешно.

Надежды сионистов воскресли в 1908 году, после июльского переворота в Константинополе, превратившего Турцию в конститу­ционную страну. Всем казалось, что с либеральным правительством младотурок можно будет скорее сговориться относительно свобод­ной колонизации Палестины, чем с деспотом Абдул-Гамидом. Но эти надежды не оправдались. Строители новой Турции оказались ярыми нейтралистами, противниками арабской и всякой иной авто­номии подвластных наций. Младотурки боялись сионизма, как дви­жения, направленного к созданию еврейского автономного центра в Палестине, и предлагали евреям селиться в других провинциях От­томанской империи рассеянными группами, которые могли бы быс­тро ассимилироваться с турецким населением. Наступило тяжелое разочарование, и вождь партии Нордау выразил это чувство в своей речи на девятом конгрессе сионистов (в Гамбурге, декабрь 1909 г.): «Мы хотим составить национальность в оттоманском государствен­ном союзе, мы требуем во всяком случае признания нашей нацио­нальности, а нам говорят: приезжайте к нам в Турцию, мы расселим вас по всем провинциям государства, но именно в Палестину мы вас не пустим. По отношению к таким взглядам наша гордость, наше самоуважение повелевают нам указать на Базельскую программу. Здесь компромисс недопустим. Если мы хотим идти в Турцию, то для того, чтобы быть палестинскими евреями, а не стать турками где-нибудь в Македонии или Малой Азии. Если бы мы хотели ассимили­роваться, то могли бы это сделать ближе и дешевле там, где мы нахо­димся, не тратясь на путевые издержи». Конгресс шумно аплодиро­вал оратору, выразившему оскорбленное чувство национального до­стоинства, но мало радости было в этих овациях.

Десятый конгресс сионистов в Базеле (август 1911 г.), назван­ный «юбилейным», был далеко не торжественным. В России тогда свирепствовала лютая реакция и подготовлялось дело Бейлиса. Эмиг­рация усиливалась, а в Америке и других странах иммиграции при­думывались меры против чрезмерного наплыва чужих. В Турции так­же серьезно думали о сокращении еврейской иммиграции. «Наш кон­гресс называют юбилейным, — говорил Нордау, — не в смысле Jubel, торжества или ликования, ибо теперь меньше чем когда-либо есть основание ликовать. Еврейский народ переживает самые мрач­ные дни своей истории в диаспоре. Все наши сторожевые посты до­носят нам только одно: враги кругом!» В своем отчете исполнитель­ный комитет напомнил о недавнем заседании турецкого парламен­та, где сионистов обвиняли в политическом сепаратизме в Палести­не. Президент организации Вольфсон косвенно опровергал это об­винение, заявив в своей вступительной речи, что Базельская програм­ма не имеет ничего общего с планом еврейского государства, разви­тым в книге Герцля «Judenstaat» еще до создания сионистской орга­низации. «Не еврейское государство хотим мы создать, а родной при­ют (Heimstatte) на старой земле наших предков, где мы, не испытывая преследований и притеснений, могли бы национально возродиться». В этом заявлении была не только дипломатия: на десятом конгрессе политический сионизм действительно капитулировал перед практи­ческим и культурным, перед старым палестинофильством и ахад-гаамизмом. Все резолюции конгресса были направлены к одной цели: «укреплению еврейских позиций» в Палестине. Решено было усилить деятельность аграрных и финансовых органов в стране, обеспечить колонистам кредит, заботиться о привлечении больших капиталов для развития индустрии, устраивать учебные заведения с нацио­нальным языком преподавания. Пункт о «культуре» снова, как на первых конгрессах, испугал делегатов из ортодоксальной фракции «Мизрахи». Они жаловались, что в яффской еврейской гимназии уче­никам преподают Библию, хотя и на национальном языке, но не в духе религиозной традиции, с допущением научной «библейской критики». Мизрахисты успокоились лишь после того, как им была обещана полная свобода в устройстве собственных религиозных школ. Уступкою обстоятельствам было и решение конгресса, обязы­вавшее сионистскую организацию участвовать вместе с беспартий­ными учреждениями в деле урегулирования еврейской эмиграции, куда бы она ни направлялась. Тут сионисты впервые признали, что создание народного центра в Палестине есть лишь часть великой проблемы перемещения национальных центров и что эта часть неот­делима от целого. Конгресс переместил и свой собственный центр, избранный им исполнительный комитет, из Кельна в Берлин, где президентом организации вместо Вольфсона сделался профессор Отто Варбург.

Последний перед мировой войной всемирный конгресс сионис­тов, состоявшийся в Вене в августе 1913 года, еще более закрепил переход от политического сионизма к «практическому». Президент Варбург констатировал, что сионизм вступил в новый фазис: после политической пропаганды начального периода сионисты теперь при­знают, что скромная реальная работа в Палестине есть не только средство, но и цель, ибо она усиливает еврейский элемент в стране и создает конкретную базу для будущего автономного строя. Мелан­холически звучала речь выдающегося публициста Нахума Соколо­ва, замещавшего на этом конгрессе Макса Нордау в роли обозрева­теля исторического момента. Ближе стоявший к глубинам еврейско­го духа, Соколов давал здесь новый ответ на национальную пробле­му. «В диаспоре, — говорил он, — хаос, tohu wabohu. Может ли сио­низм изменить жизнь диаспоры? Этот фатальный вопрос беспрестан­но давит нашу душу. В ответ на этот вопрос я хочу противопоста­вить печальной картине разброда диаспоры другую картину: диас­пору, географически рассеянную, но сплоченную единым живым цен­тром; диаспору со всеми врывающимися в нее извне страданиями, но без малодушия и смирения, без духовного подчинения, без ассими­ляции, диаспору с истинно еврейскою солидарностью... Работа при­надлежит диаспоре, а импульс Палестине». Тут веяло духом куль­турного сионизма Ахад-Гаама: еретик был официально признан дог­матиками сионизма. Конгресс и предшествовавшая ему конферен­ция русских сионистов уделили много внимания вопросу о нацио­нальном воспитании, об утверждении господства древнееврейского языка в школе и литературе («гебраизм»). С энтузиазмом был при­нят проект М. Усышкина об учреждении в Иерусалиме националь­ного университета, который служил бы притягательным пунктом для диаспоры. Под этим впечатлением торжества духовного начала в сионизме закрылся Венский конгресс. Через год вспыхнула мировая война, в которую скоро втянулась и Турция, и только исход четы­рехлетней борьбы политических титанов открыл перед раздроблен­ной нацией перспективу автономной еврейской Палестины.

Параллельно с сионизмом, как малый поток рядом с большим, шел территориализм. Выйдя из одного пункта — идеология Пинскера и Герцля, которые сначала не различали между Палестиной и другой свободной территорией для национального центра, — оба течения разошлись потом в разные стороны. Израиль Зангвиль и примкнувшая к нему группа делегатов на конгрессе 1905 года высту­пили из сионистской организации после того, как конгресс отверг идею устройства автономного центра вне Палестины. Это было ле­том того года, когда контрреволюционные погромы выгоняли из России десятки тысяч эмигрантов, скопившихся во всех гаванях Ев­ропы, ожидая отправки в Америку. Тут сама жизнь указала путь территориалистам: нужно направить этот непрерывный эмиграционный поток в какую-нибудь свободную колонию Великобритании или дру­гого государства и устроить там автономное еврейское общежитие с согласия суверенного государства. «Мы хотим, — говорил Зангвиль на конгрессе, — спасти десятки и сотни тысяч эмигрантов и утвер­дить их на собственной земле как организованное еврейское целое. Еврейская эмиграция — конкретный факт: сто тысяч человек еже­годно покидают Россию. Почему же они должны рассеяться и погло­щаться чужими цивилизациями, которые будут уродовать всю их духовную жизнь?» Исходя из этой идеи, Зангвиль в том же году ос­новал в Лондоне «Еврейскую территориалистскую организацию» (Jewish Territorial Organisation, сокращенно Ito). Программа ее гла­сила: «Цель наша — приобрести территорию на правах автономии для тех евреев, которые не могут или не хотят оставаться в странах, где они теперь живут. Для этого организация стремится вступить в сношения с правительствами, общественными и частными учрежде­ниями, которые могут и желают уступить евреям территорию, со­здать финансовые учреждения, переселенческие и трудовые бюро и прочие органы, необходимые для указанной цели». В Лондоне обра­зовался Главный совет организации под председательством Зангвиля; в состав его членов входили окулист Макс Мандельштам из Киева и адвокат Ясиновский из Варшавы, лондонский политик Люсьен Вольф, американские нотабли Сульцбергер и Шпильман. Избранная советом географическая комиссия занялась поисками территорий в различных частях света. В 1907 г. комиссия предста­вила созванной в Лондоне конференции территориалистов ряд проектов о колониях в Канаде, Аргентине, Австралии, Африке и Азии. В следующем году была отправлена экспедиция в Киренаику (Ливия в Северной Африке), где существовал еврейский центр еще в древности, но экспедиция вернулась с отрицательным отзы­вом об этой стране. Потом появился план колонизации турецкой провинции Месопотамии или Ирака, связанной с воспоминания­ми вавилонской эпохи еврейской истории; рассчитывали на согла­сие Турции, которая была заинтересована в том, чтобы колонизато­ры затратили большой капитал на орошение запущенной области. Увлекающийся Зангвиль рисовал картину будущей цветущей Месо­потамии, почву которой евреи сделают столь же плодородною, «как во времена патриархов и вавилонского Талмуда». Но скоро выясни­лось, что и это неосуществимая мечта.

Все эти неудачи заставили территориалистов перенести свою деятельность из области колонизации в область урегулирования эмиг­рации в главном ее течении — американском. Они задались целью отвлечь поток эмигрантов от Нью-Йорка и восточных штатов в ме­нее населенные западные и южные штаты. Для этого они организо­вали в больших портах Европы отправку переселенцев в юго-запад­ный американский порт Гальвестон, где особый комитет (Removal Office) размещал прибывших в соседних штатах и приискивал им работу. В Киеве образовалось под руководством Мандельштама Ев­рейское эмиграционное общество, которое занималось подбором эмигрантов и отправлением их по железной дороге до портов, отку­да океанские пароходы отходили на Гальвестон. То была практичес­кая работа, весьма важная в годы роста эмиграции, но она уже дале­ко отошла от первоначальной цели территориалистов, заключавшей­ся не в рассеянии, а в концентрации переселенческих масс на опреде­ленной автономной территории.

Последней попыткой осуществить первоначальную задачу партии был проект заселения евреями Анголы, большой португаль­ской колонии на побережье Западной Африки (1912). Португальское правительство было заинтересовано в осуществлении этого проек­та, ожидая от него промышленного оживления пустынного края, где на четыре миллиона туземцев-негров приходилось только около де­сяти тысяч европейцев. Лиссабонский парламент принял закон о колонизации евреев в Анголе на следующих условиях: каждому пе­реселенцу дается участок земли, размером до 250 гектаров, для обра­ботки или для промышленных целей, но колонист должен принять португальское подданство и усвоить португальский язык. Еврейское общество и пресса отнеслись недоверчиво к этому плану экзотичес­кой колонизации среди негров, в стране с нездоровым климатом, под защитою такого слабого государства, как Португальская республи­ка. Скоро толки об Анголе заглохли, а вместе с тем постепенно рас­палась и сама территориалистская организация, довольно силь­ная в своей основе, но слабая на вершине. Она имела большую массу членов в России и других странах, но во главе ее стояли люди с раз­нородными национально-политическими стремлениями, не спаянные той идеей автономизма и концентрации еврейских переселенческих масс, которая значилась в ее программе. Впрочем, главная причина неудачи заключалась не столько в лицах, сколько в крайней трудно­сти дела. Перемещение центров еврейства есть медленный исто­рический процесс, а не результат искусственно направленного дви­жения.

Национальное движение, всемирная организация сионистов и ее периодические конгрессы сблизили восток и запад Европы. Как в период просвещения Западная Европа влияла на Восточную, так те­перь ток национальной энергии шел от восточного еврейства к за­падному и вызывал здесь действие или противодействие. Между тем как в России и австрийской Польше национальная идеология уже завоевала себе твердые позиции, в Германии вокруг нее кипел партий­ный бой.

В начале XX века еще слышались голоса эпигонов прежнего поколения. Умерший в 1903 г. философ Мориц Лацарус (выше, § 2 и 6) оставил «завещание единоверцам», которое было опубликовано позже под заглавием: «Обновление еврейства» («Die Erneuerung des Judentums», ein Aufruf, 1909). В предисловии к этому маленькому трак­тату автор с горечью говорит, что не надеется найти отклик на свой призыв среди индифферентных современников на Западе и рассчи­тывает только на еврейство России и Америки. В чем же секрет «об­новления еврейства»? В освобождении чистой веры пророков от ига «Шулхан-аруха», т. е. в том, что повторялось давно реформистами XIX века. Видно, что автор «Этики иудаизма» болеет душой за воз­вышенную религию, засыпанную «мусором столетий», но не нахо­дит новых путей к ее очищению. На склоне лет, слыша гул освободи­тельного национального движения, он не догадывался, что именно оно несет с собой и для индивида свободу религиозной совести, что новые связи национальной культуры могут заменить пришедшую в ветхость ограду религиозных обрядов.

Другой либеральный философ, Герман Коген, тоже не сумел оценить новую стадию в эволюции еврейства и приходил в ужас от успехов сионизма и еврейской национальной идеологии вообще. Ослепленный германским культом государственности, он повторял свой принцип тождества нации и государства (выше, § 2) и видел в самом признании еврейства нацией преступление против суверени­тета германской государственной нации и ее культуры. Новые пред­ставления о существе национальности вынудили у него только фор­мальную уступку. В 1907 году, в речи на собрании «Союза немецких евреев», Коген развил следующую теорию: о еврейском народе или части еврейской нации внутри германского государства не может быть и речи, ибо государство создает единую нацию и единую куль­туру, но внутри государственной нации могут быть разные нацио­нальности, как антропологические или этнические группы; среди них еврейская группа имеет духовное оправдание своего существо­вания, лишь поскольку она выполняет свою божественную миссию: распространять среди народов чистую идею единого Бога и месси­анский идеал нравственно совершенного человечества; вне этого нет никакой еврейской культуры, ибо евреи всецело питаются культу­рою европейскою, венцом которой является германская. С упорством догматика Коген повторяет во всех своих писаниях этот символ веры, подкрепляя его доводами из своего богатого философского арсена­ла. Накануне мировой войны он втянулся в конфликт с сионистами. Он дал свою подпись под декларацией берлинских нотаблей против сионизма (февраль 1914 г.) и в особом заявлении мотивировал это тем, что видит в сионизме опасность для высшего религиозного иде­ала иудаизма. Вызванный учащеюся молодежью на объяснение, ста­рый профессор позже напечатал статью «Религия и сионизм» (1916), в которой выразил свое возмущение безрелигиозностью нового ев­рейского национализма и его антигосударственностью в смысле от­рицания суверенитета германской государственной культуры. Тут против Когена выступил идеолог своеобразного духовного сиониз­ма в Германии, молодой писатель Мартин Бубер.