Чтение онлайн

Все эти моменты Эко не только прекрасно понимает, но и наглядно демонстрирует читателям своего романа. Встает вопрос: если все так, имеет ли смысл продолжать бороться с этой гидрой? Ведь она энергетически подпитывается из глубочайших источников коллективного бессознательного. Но Эко — как и другие критики «Протоколов…», особенно в послевоенное время, — хорошо знает «цену вопроса». Слишком ядовитым, смертоносным оказалось идеологическое воздействие этой фабрикации на широкую публику. И он, убежденный демократ и рационалист, считает, что литература способна не только порождать фантомы, но и бороться с ними.

Тут автор следует примеру Томаса Манна, который в своем «Иосифе...» стремился вырвать миф из рук нацистов и поставить его на службу гуманизму. Если фальшивку нельзя опровергнуть средствами разума, может быть, удастся дискредитировать ее с помощью авантюрно-гротескового повествования, воздействуя на эмоции читателей, заставляя их то смеяться, то ужасаться, то испытывать тошноту. Умберто Эко, известному специалисту не только по семиотике, но и по механизмам уловления читательского интереса и коммерческого успеха, такая задача, похоже, по плечу.

Марк АМУСИН

Иерусалим

О с и п Д ы м о в. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия. В 2-х томах. Иерусалим, «The Hebrew University of Jerusalem, Center of Slavic Languages and Literatures», 2011. Том 1: То, что я помню. Перевод с идиша М. Лемстера. Общая редакция, вступительная статья и комментарии В. Хазана. 714 стр. Том 2: В дружеском и творческом кругу Дымова. Составление и комментарии В. Хазана. 566 стр.

Бывают книги, открывающие читателю какое-нибудь совершенно неизвестное прежде имя. За последнее время таких книг вышло немало — русская литература, как известно, богата талантами, в том числе забытыми. Гораздо реже удается открыть не писателя, а целый литературный круг, который даже контурно не намечен на историко-литературных картах.

Владимир Хазан совершает именно такое открытие — двухтомник Дымова представляет влиятельную в начале XX века русско-немецко-еврейскую группу литераторов, совершенно отсутствующую в сознании современных историков литературы. То есть отсутствует представление о ней как о группе: Аким Волынский или сам Дымов, конечно, всем специалистам по русской литературе известны. Но хоть сколько-нибудь детально представить себе тот круг, в котором Волынский был центральной фигурой и куда кроме него и Дымова входили Шолом Аш, Осип Мельник, Борис Бурдес, Пауль Бархан, Анатолий Шайкевич, до появления этого двухтомника мы не могли.

Насколько основательно забыт этот круг, очевидно хотя бы из такого примера. В 1905 году чешский историк философии, будущий президент Чехословакии Томаш Масарик с негодованием сообщал русскому философу Эрнесту Радлову, что, по результатам проведенного им расследования, Мельник, переведший «Книгу великого гнева» Волынского на немецкий и расхваливший автора в предисловии, и сам Волынский — это одно и то же лицо. Дескать, у них совпадает почерк, они пишут одинаковыми чернилами и письма им надо отправлять по одному и тому же петербургскому адресу. И современный публикатор этого письма с Масариком полностью солидаризуется, никак этот пассаж не комментируя!

Впрочем, Дымов близко общался и с куда более известными фигурами, среди которых Леонид Андреев, Бунин, Тэффи, Собинов, Александр Добролюбов. Все они также присутствуют и в дымовской книге воспоминаний «То, что я помню», составившей первый том, и в материалах второго тома, куда вошли письма Дымова и к нему, а также дополняющие «То, что я помню» мемуарные заметки Дымова из газет и архивов. Но все же куда интереснее и важнее панорама газетно-театрального Петербурга начала века, представляющая по преимуществу лица более или менее неизвестные современному читателю, и не только «широкому». Здесь и братья Кугели, из которых относительно известен только один — театральный критик Александр Рафаилович, и актер-выкрест Павел Вейнберг, составивший себе имя рассказыванием с эстрады антисемитских анекдотов, и влиятельный правый журналист Гурлянд, тоже из выкрестов, и издатель «Биржевых новостей» Проппер, и друг первых русских символистов, дядя Дымова Яков Эрлих…

Мемуары Дымова богаты материалом и хорошо написаны. Кажется, единственный их недостаток в том, что они доведены только до 1905 года. Дымов умер в 1959-м, но написать связный текст о последних пятидесяти с лишним годах своей жизни не успел. А жаль, в этот временной отрезок вместилось много всего: «башня» Вячеслава Иванова, участие в «Сатириконе», всероссийская слава как фельетониста, мировой успех пьесы «Ню», успешная карьера американского пишущего на идише драматурга и голливудского сценариста, промежуточное положение эмигранта, печатающегося в советских газетах и любезничающего с Луначарским, знакомство с Эйнштейном (ему, впрочем, посвящен отдельный очерк, републикованный во втором томе) и Капабланкой. Хватило бы еще на несколько томов.

Д м и т р и й У с о в. «Мы сведены почти на нет…». Составление, вступительная статья, подготовка текста, комментарий Т. Ф. Нешумовой. В 2-х томах. М., «Эллис Лак», 2011. Том 1: Стихи. Переводы. Статьи. 672 стр. Том 2: Письма. 768 стр.

К этой книге применимо многое из того, что сказано выше об издании Дымова. С чрезвычайной тщательностью подготовленный Татьяной Нешумовой двухтомник поэта, переводчика, критика Дмитрия Усова — это памятник не только ему, но целому литературному кругу, сложившемуся в последние предреволюционные и первые советские годы. Скрепой этого круга стал культ Иннокентия Анненского, других «малых классиков», перечень которых мог разниться в зависимости от индивидуальных пристрастий (для самого Усова это были Случевский, Лозина-Лозинский, отчасти Садовской).

Если в первой половине 1920-х Усову и близким ему литераторам еще как-то удается институционализироваться — существуют, пусть и на глубокой периферии литературного движения, кружок «Кифара», машинописный журнал «Гермес», — то позже любой «выход в свет» становится проблематичным. Впрочем, как кажется, сам Усов меньше других тяготился таким положением дел. Скажем, попытки близкого ему Андрея Звенигородского издать свои стихи книгой Усов описывает сочувственно, но и не без очевидной иронии.

Возможно, отчасти причина в том, что еще в 1915 году Усов заочно познакомился и начал переписываться с поэтом Евгением Архипповым. Переписка длилась двадцать лет и временами принимала весьма интимный характер, хотя встретились корреспонденты единственный раз в конце 1920-х, на две недели — Усов жил по преимуществу в Москве и Детском Селе, Архиппов редко выезжал из Новороссийска. Постепенно Архиппов и Усов практически полностью заменяют друг другу сжимающуюся литературную среду. Они конспектируют друг для друга книги, если корреспондент не может их достать, обмениваются сборниками полузабытых поэтов, подробно разбирают стихи друг друга, передают отзывы третьих лиц. «Мы вернулись ко временам Средневековья и первых гуманистов, когда за переписанную книгу монастыри отдавали частицу прославленных мощей, а сеньоры — стадо жирных овец и когда письма являлись трудами», — полушутя констатирует Усов.

Но даже такое существование — с переписанными от руки стихами, с одним-двумя читателями — закончилось для Усова в 1935 году, когда он был арестован по нелепейшему обвинению, абсурдностью своей выделяющемуся даже на фоне бесчисленного множества фабрикаций той эпохи. В числе других составителей Большого немецко-русского словаря он был обвинен в «организации широкой пропаганды фашизма путем фашизации немецко-русских словарей» и на 5 лет отправлен в Белбалтлаг. По выходе из лагеря Усов уехал в Киргизию, где отбывала ссылку его жена. В 1943 году он умер в Ташкенте от сердечной недостаточности.