Чтение онлайн

Д м и т р и й Ф и л о с о ф о в. Критические статьи и заметки 1899 — 1916. Составление, предисловие и примечания О. А. Коростелева. М., ИМЛИ РАН, 2010. 680 стр.

Зачастую историки литературы стараются всеми силами приподнять своих героев, посмертно повысить в чине: смещают реальную иерархию, представляют третьестепенные величины забытыми классиками, цензурируют негативные отзывы современников, преувеличивают значимость положительных и т. д. К этому все более или менее привыкли и относятся, как правило, снисходительно: грех и впрямь простительный, качественная публикация наследия малоизвестного прозаика, поэта или критика с лихвой искупает излишнюю пафосность аннотации или сопроводительной статьи.

Но Олег Коростелев поступает ровно противоположным образом. Мало кто рискнет представить читателю своего героя в таких словах: «Кн. Е. Н. Трубецкой писал Д. В. Философову 4 ноября 1908 года: „На днях я слышал упрек Вам и Д. С. Мережковскому, что Вы ‘олитературили‘ христианство; я же боюсь другого, что Вы его ‘огазечиваете‘”. Огазечивал Философов не только христианство, но и литературу, и все остальное, с неизменным пафосом обрушиваясь на нерадивых телеграфисток и языковые небрежности Саши Черного, статьи М. О. Меньшикова в „Новом времени” и недостатки кисловодских курортов. В сущности, он и был по преимуществу даже не журналистом, а именно газетчиком, откликавшимся на все и вся и часто не делая скидку на масштаб описываемых явлений, будь то бокс, авиация, аборты или диссертация студента-священника». «Презентация» тем более парадоксальная, что герой Коростелева — вовсе не какой-нибудь провинциальный литератор, воскрешаемый сегодня исключительно из соображений краеведческой дотошности. Отнюдь. Дмитрий Владимирович Философов — фигура в литературе и журналистике своего времени вполне заметная и авторитетная: редактор литературного отдела журнала «Мир искусства», редактор «Нового пути», многолетний ближайший соратник и единомышленник Мережковских, один из руководителей петербургского Религиозно-философского общества... Он мог сколько угодно скромничать — не придаю, мол, значения своему литературному имени, — но ведь для того, чтобы заявлять такое, надо это самое литературное имя иметь, и достаточно серьезное. Настоящий газетный раб, поденщик, страстно желающий выбиться в золотые перья и аккуратно выстригающий все свои заметки из самых захудалых изданий, никогда себе подобной небрежности не позволит.

По мне, Философов был критиком очень хорошим, и его статьи в том же «Мире искусства», «Русской мысли», «Московском еженедельнике» это вполне доказывают. Но и составитель прав, если только воспринимать слова «газетчик» и «огазечивание» не оценочно, а, так сказать, терминологически. Потому что пик «карьеры» Философова — это все же работа в «Речи». Приемы журналистики меняются очень быстро, редко бывает, чтобы заметки, написанные сто лет тому назад, читались как сегодняшние. А материалы Философова вполне можно читать без всякой скидки на историческую отдаленность. Взять хотя бы рецензию на роман Пимена Карпова «Пламень» или абсолютный шедевр — статью 1913 года «Акмеисты и М. П. Неведомский». Даже шутки Философова по-прежнему смешны: «Во-первых, открыл Клюева вовсе не г. Львов-Рогачевский. Он был открыт Миролюбовым и вел переписку с Блоком еще тогда, когда „Современный мир” назывался „Птичкой Божией”» [7] .

Характеристика Философова как газетчика верна еще и потому, что он сам себя под газетчика старательно — иногда, кажется, даже слишком старательно — стилизует, стараясь потрафить читателю, причем не из самых «передовых». «Если для нас, „профанов”, журналы эти ничем не отличаются друг от друга, то для посвященных — между ними непроходимая пропасть», — комментирует он, стопроцентный «посвященный», «инсайдер», перебранку «Весов» и «Золотого руна». Или сходит на лекцию Чуковского о футуристах — и извиняется: «Провинциалы, вроде меня, пришли узнать, какая мода устанавливается в нынешнем сезоне: „носят” ли еще Игоря Северянина и не продают ли галстуки а la Крученых?» Но за шутку про «Птичку Божию» это прибеднение вполне можно простить.

Философов-журналист был весьма плодовит: Олег Коростелев насчитал в дореволюционной периодике более тысячи его статей и заметок, из них на литературные и «смежные» темы — около двухсот. В том вошли восемьдесят восемь, чуть меньше половины. Прочие перечислены в помещенной тут же библиографии. Впрочем, составитель честно оговаривается: Философов мог печататься и в каких-то других, не попавших ему в руки изданиях, так что в перечне возможны лакуны.

В а с и л и й Р о з а н о в. Мимолетное. 1915 год. Текстологическая расшифровка, составление, вступительная статья, комментарии и указатель имен А. В. Ломоносова. М., «Скименъ», 2011, 520 стр.

Алексей Ломоносов идет куда более традиционным путем. Своего героя он любит и на действительность смотрит, по сути, его глазами. Газета «Новое время», где тот работал, возвышалась «одиноким маяком, указывавшим путь Российскому Кораблю в бушующем море либеральных, революционно-экстремистских и декадентско-модернистских изданий». Критики Розанова — леворадикальные интеллигенты, которым оппозиционность нужна была исключительно для того, чтобы оправдывать ею свою «бездеятельность» и «профессиональную несостоятельность». Ну и евреи с масонами, естественно (убийство Андрюши Ющинского «носило очевидные признаки ритуального жертвоприношения»). В своем восхищении Розановым Ломоносов местами впадает в стилистику партийной характеристики, со свойственными жанру погрешностями против очевидностей и русского языка: писатель «не вписывается в примитивные рамки антисемитского жупела», а в его «уважительном отношении к полу можно видеть основу для нормальных семейных отношений, но никак не призыв к разврату».

Но это тот самый случай, когда передержки вступительной статьи не имеют никакого значения по сравнению с проделанной исследователем текстологической и комментаторской работой. Первое издание «Мимолетного» за 1915 год вышло 17 лет назад в составе розановского тридцатитомника под редакцией А. Н. Николюкина. Сразу оговорюсь, что «николюкинское» собрание я считаю событием совершенно замечательным и даже уникальным, несмотря на то что все его недостатки более чем очевидны. Важнейшие из этих недостатков — скудость комментариев и, особенно при публикации ранее не издававшихся материалов, слабость текстологической подготовки. «Мимолетное. 1915» пострадало больше других. Ломоносов перечисляет десятки грубых ошибок при расшифровке розановских записей (весьма непростых для прочтения, надо признать), допущенных предыдущими публикаторами. Некоторые из них довольно курьезны: так, на месте Петра Великого появился «Негр Великий», евангельский первосвященник Анна превратился в издании 1994 года в Азефа, «лающая собака» — в «лошадь на дворе», а «м. [то есть митрополит] Антоний» — сразу в двух супругов Мережковских. «Гершензон покрылся зело: простыней и читает „Отче наш”», — напечатано в собрании сочинений. «Покрылся белой простыней», — поправляет Ломоносов. Плюс — восполнение пропусков первого издания, плюс — исправленная композиция, восстановление верной последовательности фрагментов, произвольно перетасованных первопубликаторами.

То есть перед нами первое аутентичное издание одного из важнейших текстов «позднего» Розанова. Добавим к перечню достоинств нынешнего тома еще и роскошный 130-страничный комментарий (кстати, куда более объективный, чем предисловие).

Ф е д о р Ш п е р к. «Как печально, что во мне так много ненависти…» Статьи, очерки, письма. Вступительная статья, составление, подготовка текста и комментарий Т. В. Савиной; предисловие Дж. Баффо. СПб., «Алетейя», 2010, 312 стр.

Федор Шперк известен современному читателю, даже самому квалифицированному, в первую очередь как персонаж розановских записей. В изрядно зацитированном фрагменте из «Уединенного» Розанов называет трех знакомых ему людей, которых считает «даровитее, оригинальнее, самобытнее себя», — и среди них Шперка. Пассаж этот худо-бедно комментировался, при этом работы самого Шперка сто с лишним лет не переиздавались и не анализировались. Теперь тщанием новосибирской исследовательницы Татьяны Савиной они собраны в весьма солидный том, дающий «комплексное» представление о Шперке как человеке, литературном критике и философе.

Критиком Шперк оказывается действительно «оригинальным» и «самобытным», если понимать под самобытностью определенность и небанальность суждений. Но определенность эта часто оборачивается у него категоричностью, а там и прямым хамством, как в скандально знаменитых статьях о Волынском и — в меньшей степени — о Владимире Соловьеве. Впрочем, возможно, что горячность и резкость тона следует отнести на счет не «Шперка как такового», а скорее его молодости: он умер от чахотки в возрасте 25 лет, и те его работы, которые мы читаем, это, говоря розановским — и шперковским, как теперь становится ясно, — языком, больше потенциальность, чем окончательная оформленность. Вполне вероятно, что, проживи Шперк дольше, он занял бы свое — не последнее — место среди тех, кого принято называть представителями русской религиозно-философской критики. По крайней мере его «нововременские» статьи о Пушкине и Лермонтове, написанные за полгода до смерти, кажутся явной тому порукой.

Но все же Шперк-философ гораздо интереснее Шперка-критика, особенно если принять во внимание уже упомянутую «потенциальность» всего его творчества. Ярлык «русского Ницше», прилепленный современниками к Розанову, подходит Шперку куда больше. Он равнялся на немецкого философа вполне сознательно: «Актуальное в Ницше потенциально во мне; актуальное во мне потенциально в Ницше». Более того, Шперк был своего рода мостиком между Ницше и Розановым. Его опыты по созданию философского трактата в форме то афоризмов, а то и вовсе стихотворений в прозе, конечно, свидетельствуют о пристальном чтении Ницше — но они же явно предвосхищают позднейшие розановские поиски, начиная с «Эмбрионов».