Чтение онлайн

История с выращиванием протонных ружей за счет человеческого тепла — уже не столько о безумии гонки вооружений, сколько об угасании человеческой энергии. Да, жутко, когда живого голого человека кладут на кучу голой земли и заставляют сутками лежать неподвижно, чтоб из посаженных в землю стальных желудей выросли смертоносные бяки. Но в книге Виана у Колена, когда он служил наседкой в этом милитаристском инкубаторе, вырастали ружья с прекрасными стальными розами на концах стволов. А в фильме стволы у героя получаются просто кривые и вялые. И когда в финале он пытается расстрелять из такого ружья смертоносные кувшинки, одна из которых, поселившись в легком, сгубила Хлою, ружье палит в белый свет, как в копеечку.

Кажется, главная проблема нынче — уже не жестокость внешней реальности, а внутренняя, душевная импотенция. К примеру, Гондри сочинил эпизод, отсутствующий в романе: безумный Шик (Гад Эльмалех), свихнувшийся на философии Жан-Соль Партра, предпринимает попытку обворовать уже почти разорившегося несчастного друга. И Колен с Хлоей, лихорадочно бегая по дому, ищут ключи, открывают сейф и собственноручно насаживают пачки денег на конец троса, спущенного через почерневшую стеклянную крышу. Шик вызывает уважение. Он в своем безумии готов идти до конца. А Колен позволяет себе ныть по поводу ненавистной работы, за что получает презрительные упреки от Анизы — подружки Шика (Аисса Маига).

Мир сбывшейся утопии выглядит на экране настолько расслабленным, вялым и ватным, что автору, кажется, хочется уже слегка отмотать назад. Ввести в него хоть что-то, что можно по-настоящему возненавидеть. Полицию, например, которая убивает Шика не за неуплату налогов, как в книге, а за чтение недозволенной литературы. Или наглых, смеющихся бюрократов, усаживающих Колена на специальный, сломанный стул. Но это все несерьезно. Энтропия анонимна, безлика и пронизывает собой все и вся. Хлоя болеет, цветы вянут, стены дома сдвигаются, неунывающий Николя стареет на глазах, всякое соприкосновение с внешним миром угнетает и ранит, а жизнь превращается в необратимое движение к смерти. Просто пока ты молод и у тебя есть дублоны в сейфе (его в фильме открывают двумя ключами — скрипичным и басовым, — висящими в тайнике за портретом Дюка Эллингтона; так что дублоны тут не просто деньги, а, скорее, — запас творческой, витальной энергии) — кажется, еще можно на что-то надеяться. Но по мере того как сейф пустеет и отпущенный при рождении ресурс иссякает, жуткая реальность вступает в свои права и принимается планомерно пережевывать человека.

И никто в этом не виноват.

Даже сами герои. Они в фильме лишены выбора и какой-либо индивидуальности. Куклы. Маски. Колен — влюбленный меланхолик. Хлоя — идеальная возлюбленная. Шик — яйцеголовый маньяк, у которого страсть к философии съедает живые чувства. Алиса — несчастная брошенка (ей, правда, хватает духу выдрать сердце у надутого ученого доктора — Жан-Соль Партра — с глазами, нарисованными на стеклах очков). Николя — чернокожий Арлекин, который ведет себя то как вышколенный слуга, то как свойский чувак из Гарлема. К актерам претензий нет. Даже то, что Одри Тоту и Ромен Дюрис почти в два раза старше своих героев, — нормально. У кукол нет возраста. Переломный момент картины — кадр, где мы внезапно оказываемся внутри грудной клетки уснувшей Хлои: в пластмассовых ребрах бьется бархатное алое сердце, а рядом распускается смертоносный цветок. Что тут поделаешь?

В общем, экранизация романа, оказавшегося ранней предтечей постмодернизма, выглядит сегодня памятником этой эпохе, окончательно зашедшей в тупик. Что называется: «Радио есть, а счастья нет».

Молодость, любовь, радость, творчество — иллюзия. Мир полон страданий, им правят угасание, старость, болезнь и смерть. Впору, кажется, усесться где-нибудь под деревом Бодхи и начать размышлять о четырех благородных истинах и восьмеричном пути. Или заняться еще какой-нибудь душеполезной практикой, избавляющей от главного проклятия современного человека — заключения в одиночной камере любимого «эго», набитой утраченными иллюзиями и неутраченными кошмарами.

Но Гондри — не мистик. Он предпочитает по-прежнему искать спасения в своем бесхитростном рукодельном искусстве.

В финале книги мышка — единственный подлинный филантроп в романе, — не выдержав страданий хозяина, засовывает (по взаимной договоренности) голову в пасть коту и ждет, когда кто-нибудь наступит ему на хвост: тогда сытая скотина изволит сжать челюсти.

В фильме мышь (актер Саша Бордо в костюме мыши) выносит из схлопывающегося коридора дома Колена блокнот с рисунками Хлои. Фигурки, нарисованные по краю страниц, при перелистывании — движутся. Блокнот передают в машбюро, размножают, получаются примитивные мультики, на фоне которых и идут финальные титры.

В 1946 году Виану, предвосхитившему нашу эпоху, хватило горечи описать и ее неизбежный конец.

В 2013-м, когда все напророченное сбылось, Мишель Гондри в своем фильме не решается так просто поставить точку. Да. Наши надежды и мечты иллюзорны, энтропия неумолима, дышать нечем, все щели в иные пространства законопачены. Но мы готовы длить и длить этот бесконечный экзистенциальный тупик в младшей группе детского сада. Ибо, как выбраться из него, — нынешняя Европа пока не придумала.

Настя и Никита. Часть 1

Если бы я даже не видел ни одной книжки, выпущенной небольшим издательством, название которого сразу же раскавычиваю для обозначения сегодняшней темы, — то все равно посчитал бы проект удачным. Ибо как корабль назови, так он и поплывет, а что может быть лучше знакомого нашему уху дуэта: «Иван-да-Марья», «Стрекоза и муравей» или «Чук и Гек»? Правда, мне сразу же вспомнились «Необыкновенные приключения Карика и Вали», написанные Яном Ларри по заказу Маршака, тем более, что герои этой повести 1937 года — мальчик и девочка, брат и сестра.

Кстати, «Настя и Никита», вероятно, и есть наиболее точная реинкарнация легендарного довоенного ленинградского «Детгиза» — в своем замысле. Если, конечно, учесть снижение возрастной планки: книги авторов-«маршаковцев» рассчитывались все-таки на чуть более старший возраст. 

Помнится, когда мне в редакции православного журнала «Фома» (а проект является его брендом и френдом) подарили самую первую настиникитину книжку — а это была Наталья Ключарева с «Королем улиток», я подумал: если проект выживет, ему суждено войти в историю отечественной детской литературы. Уж больно хорошо придумано: и традиция присутствует (герой/герои поверх той или иной истории, вспомнить хотя бы «Аленушкины сказки» Мамина-Сибиряка), и возможность привлечения к проекту «взрослых» писателей, раскрывая возможности их дарования, и — стремление «выращивать» новых литераторов — через конкурсы, чем «Настя и Никита» давно занимаются.

Откуда взялись удачные детские имена в названии? Разведка донесла, что именно так зовут детей шеф-редактора проекта — Алины Дальской. Но если бы дело было только в названии: у книжных Насти и Никиты нагрузка немалая, так как эти герои присутствуют в каждом выпуске «НиН», в каждой книжке каждой серии, коих — серий — шесть: «Рассказы», «Сказки», «Стихи», «Биографии», «Знания» и «Путешествия». Но об этом попозже.

Не считая переизданий, которые обеспечиваются читательскими просьбами, а проще говоря, спросом, количество книг, изданных под маркой «Насти и Никиты», приблизилось к сотне (юбилей!). В середине лета я получил «Дмитрия Менделеева», написанного Ириной Никитиной и проиллюстрированного Александром Яковлевым. В издательской аннотации сказано, что это 98-й выпуск. Стало быть, сейчас, когда вы читаете нашу колонку, — сотня уже есть, книги выходят два раза в месяц. Поздравляем!

Когда проект заработал и вышли первые восемь книг, на него откликнулся примечательный интернет-портал, а точнее, журнал, под названием «Журнал для настоящих пап Батя» , обращенный, в первую очередь, к отцам, чьим детям от 2 до 12 лет. Руководит изданием 32-летний священник Дмитрий Березин, настоятель храма Казанской иконы Божией Матери села Молоково, отец троих детей. Шеф-редакторствует в «Бате» — психолог и выпускница Литературного института Александра Оболонкова.