Чтение онлайн

Я сжимаю губы.

— Полагаю, вы имеете в виду, что мне не следует сдаваться так рано — даже несмотря на то, что мой принц — я имею в виду, принц — его нигде не видно?

— Именно это я и имею в виду. — Ее глаза сверкают. — И, как я уже сказала, он вернется. Видишь ли, твой принц — это многое. Он умен, упрям и фантастически летает. Он также высокомерен, и его гигантское эго даже больше его крыльев. Ты знаешь, кем он не является?

Я качаю головой.

— Храбрым. — Она усмехается. — Вот кем ты должна быть. Поэтому вы подходите друг другу как две половинки целого. Ты должна нести храбрость за двоих.

— Но я не храбрая. Я трусиха. Всегда была.

— Когда ты потеряла дом, ты убежала в новое место, которое наверняка желало бы тебе смерти. Ты подружилась с принцем и даже позволила ему узнать твой секрет. И самое главное… — Ее голос падает до шепота. — Ты позволила себе любить, не зная, может ли эта любовь быть взаимной. Для этого нужно огромное мужество.

Я всегда считала, что о психических способностях Лунных Фейри говорят слишком мало, не видя их проявлений в себе, кроме эмпатии. Теперь, когда фейри, которую я почти не знаю, смотрит сквозь меня, будто я прозрачна, я вижу, насколько они психичны.

Она права — я должна быть храброй. И я буду.

— Он вернулся! — взвизгивает Хелена. — Эмир. Санни заметил его, когда он пробирался в свою спальню.

Глупец.

Принц возвращается на пятый день, всего через два дня после того, как Иза одарила меня храбростью. Возможно, это не один из ее даров или желаний, но чувствуется именно так. Она открыла то, что, может, всегда было во мне, но теперь расцветает. Моя храбрость — как растение мяты, разрастающееся достаточно, чтобы заполонить сад.

Если принц вернулся, даже если прячется в спальне, я буду там.

Не говоря ни слова Хелене, я выбегаю из комнаты. Мне все равно, в каком я виде — в белой ночной рубашке, с распущенными по плечам волосами.

Эмир вернулся и еще не поприветствовал меня. Это чувствуется как огромное оскорбление после всего, что мы пережили.

Я стучу кулаком в деревянную дверь, чтобы он точно услышал.

— Эмир. Это я.

Он должен знать, кто это. Мы едва не умерли вместе, а потом он исчез на пять дней. Пять дней без знания, жив ли он, без знания, не проклят ли он. Возможно, он проклят — и, боги, он бы это заслужил, но…

Он открывает дверь, и моя ярость улетучивается. Эмир смотрит на меня запавшими глазами — безжизненными. Его крылья обернуты вокруг плеч, как одеяло или плащ, чтобы согреться и защититься.

— Офелия. — Его глаза оживают только когда он улыбается мне и отступает в сторону. — Заходи.

— Зайду, спасибо. — Я прохожу мимо него.

Он закрывает за нами дверь и задерживается там, положив пальцы на металлическую дверную ручку.

— Что привело тебя в такой час?

Я делаю два шага в комнату, мои ноги утопают в пушистом красном ковре.

— Ну, ты не пришел меня навестить, так что я решила сделать это сама.

— Я дома всего несколько часов.

— Этого времени было достаточно, чтобы послать весточку о своем возвращении. — Я шмыгаю носом. — Уверена, ты сообщил остальным…

У меня нет права ревновать к принцессе Минетте, но, несмотря на то, насколько это делает меня поистине злой, я ревную. Она его спутница, та, на ком он женится вопреки желаниям своего сердца, а я всегда буду лишь той, кого он целует и от кого убегает.

— О моем возвращении знают только мои родители, — говорит он.

Не совсем так. Среди служанок слухи всегда распространяются быстро, так что неудивительно, что у Хелены есть такие секреты.

— Это… нормально. — Я сникаю, мои плечи опускаются. — Я волновалась о тебе. Я ждала письма, сообщения или… или чего угодно.

— Почему ты должна волноваться обо мне? — Он качает головой. — Ты чуть не умерла, и это была моя вина. Все — моя вина. Тебе, вероятно, было безопаснее, когда меня не было.

Это именно то, что имела в виду Иза. Я не верю, что в самых глубинах своего сердца Эмир трус, но, боже праведный, он ведет себя как трус.

— О, довольно. — Я горько смеюсь. — Что дает твое самокопание и самообвинение для моей безопасности? Что оно дает для снятия этого проклятия? Оно не дает ничего.

Его глаза расширяются.

— Мисс Офелия!

— Нет! Ты не можешь целовать меня и убегать. Тебе вообще не следовало меня целовать.

— Я знаю, но… — Он хмурится. — Я думал, ты хотела…

— Хотела, невыносимый ты человек, но мои желания не имеют значения. Ты помолвлен, а я служанка.

— Ты фейри. Ты не ниже любой другой — даже не ниже Минетты.

— Но это не так. Я полукровка, а она принцесса. Я ничто.

— Ты полукровка. Я знаю. — Его усталые глаза становятся стальными, пальцы дергаются. Словно он хочет коснуться меня, и он уже должен знать, что я борюсь с тем же желанием. Если бы я могла поправить прядь волос, что вьется перед его лицом, и уложить его в постель, я бы сделала это. Если бы это могло исправить все, что пошло не так, я бы сделала. — Но это не значит, что ты ничто. Ты…

— Не надо.

Он делает прерывистый вдох, и, к моему облегчению, не заканчивает фразу. Я не уверена, смогу ли я оставаться сильной, если Эмир назовет меня тем, чем я точно не являюсь: всем. Быть всем для принца, для человека, который сам есть солнце…

Это непостижимо.

Я поднимаю подбородок выше.

— Мне нужно знать, чувствуешь ли ты себя таким же разрушенным, как я. Ты чувствуешь то же, что и я? Живет ли в твоей груди то же желание? Оно терзает тебя и молит о большем, о том, чего ты не можешь дать? Или только я тону в этой потребности? Ты не веришь в любовь — это ясно, — но, возможно, ты все же чувствуешь… что-то. Что-то ко мне. Что-то, что ты, может, чувствовал все это время. Может, ты знаешь, кто я как душа, как сердце.

Есть что сказать еще, но я не могу. Я не хочу быть той, кто скажет ему о бале — и о лжи Минетты. Чувствую, будто я обманываю его или толкаю к очередной помолвке.

Когда он поймет, что это всегда была я? Я была той, на ком ему следовало жениться. Горечь пускает корни в моем желудке.

Все могло бы быть так иначе.

— Офелия… моя маленькая полукровка. — Его выражение смягчается, и тяжелый выдох срывается с губ. — С тобой я учусь любить. Я учусь тому, что это значит. Не могу сказать больше.