Чтение онлайн

Но это не измнило мирнаго, почти соннаго вида рки и раскинувшихся по ея берегамъ станицъ. А вдь когда-то здсь кипла жизнь, только не такая, какъ въ шумныхъ городахъ, а дикая и кровавая. Каждый клочекъ этихъ, нын спящихъ береговъ политъ кровью; тутъ всюду нкогда раздавались выстрлы, вопли и стоны, брань и клики торжества побдившей стороны. Съ лваго берега стрляли татары, а съ праваго — казаки. Когда казачка шла съ ведрами за водой, за ней слдовалъ провожатый съ заряженнымъ ружьемъ. Безоружный погибалъ, оплошавшій попадалъ въ плнъ къ «поганымъ». Рзня была ежедневная и безпощадная… Когда нашъ пароходъ проходилъ мимо Старочеркасской станицы, нсколько пассажировъ обратили вниманіе на часовню, стоящую далеко отъ станицы, прямо въ лугахъ. На свои разспросы, они получили обстоятельный разсказъ о значеніи часовни отъ хавшаго съ нами казацкаго полковника. «Видите-ли, какъ было дло. Казачье войско возвращалось съ побдоноснаго азовскаго похода въ Старые Черкасы, которые въ ту пору были еще донскою столицей. Время близилось къ вечеру, приближались сумерки, а войску не хотлось войти къ себ домой ночью; ему хотлось показаться у себя при свт солнца, съ тріумфомъ, при бо барабановъ, съ побдными пснями, гарцуя на коняхъ. И ршено было остановиться на ночь вотъ въ этомъ самомъ мст, гд теперь стоитъ часовня. Ршили и остановились разбили станъ и полегли спать мертвымъ сномъ, въ ожиданіи завтрашняго торжества. Но судьба не то имъ сулила. За войскомъ все время, по другому берегу, незамтно слдили татары; какъ проклятые волки, они тайно слдовали за войскомъ и какъ только увидали, что казацкое войско уснуло, не разставивъ даже часовыхъ (потому что, какъ видите, вдь дло было передъ самою станицей), тотчасъ въ глухую полночь переправились черезъ рку и вырзали все войско дочиста, за исключеніемъ нсколькихъ казаковъ, которые спаслись и прибжали въ станицу, чтобы извстить своихъ о безславной смерти воиновъ. Тутъ впослдствіи черкассцы и поставили часовню за упокой душъ».

Вотъ какія тогда были времена. А теперь Донъ тихо спитъ. Война кончилась. Воцарился миръ. Сонно катитъ онъ свои воды среди безконечныхъ луговъ и никогда уже не проснется. Не будетъ здсь, по всей вроятности, и того бойкаго торговаго пути, о которомъ мечтали составители проектовъ. Виноградники да луга — вотъ, вроятно, что въ будущемъ ожидаетъ тихій Донъ.

Вытравится въ недалекомъ будущемъ и тотъ казацкій духъ, про который такъ много говорили. Поддерживался и воспитывался онъ татарами, и когда татаръ не стало, нтъ больше мста и этому духу… Ныншній казакъ любитъ свои дуга, поля и виноградники. Только на людяхъ онъ воинственно охорашивается, а лишь только приходитъ домой въ себ, какъ превращается моментально въ добраго селянина. Съ нами хало въ 3-емъ класс нсколько татаръ съ муллой во глав; отправлялись они въ Мекку. При восход и закат солнца они тихо поднимались наверхъ рубки, разстилали коврики и съ обращенными къ востоку лицами начинали молиться. Капитанъ не гналъ ихъ, хотя, какъ пассажиры 3-го класса, они не имли права подниматься на мостикъ; пассажиры также не мшали имъ, не оскорбивъ ихъ молитвы ни однимъ жестомъ. Только одинъ старый казацкій полковникъ однажды вздумалъ развеселить насъ. Показавъ пальцемъ на кучку молящихся, онъ съ притворнымъ гнвомъ сказалъ намъ:

— И зачмъ только капитанъ пускаетъ ихъ сюда?… Ишь, подлецы, тоже молятся! Хорошаго бы арапника влпить имъ, перестали бы вертть своими бритыми башками!

Но, не встртивъ ни откуда одобренія своимъ словамъ добродушный полковникъ ужасно сконфузился. Къ его удовольствію, въ это время вдали показался Ростовъ, и всеобщее вниманіе отвлечено было отъ плохой шутки мирнаго полковника. Характеръ Дона круто измнился: какъ-то незамтно онъ вдругъ сталъ громадною, глубокою ркой. Въ это время дулъ сильный втеръ, и волны его вдругъ выросли въ цлые холмы, шумно ревущіе вокругъ нашего утлаго суденышка. Впереди на водномъ горизонт показался лсъ мачтъ. Гд же Донъ? Онъ неожиданно влился въ море и потерялъ вс свои особенности сонной степной рчки.

Дорога отъ Ростова до Святыхъ горъ, которыя должны были послужить мн центральнымъ пунктомъ, откуда я намревался длать поздки по разнымъ направленіямъ, промелькнула быстре, нежели кто-нибудь изъ насъ ожидалъ; тмъ боле, что ради постороннихъ соображеній мы должны были остановиться дня на три на одной изъ маленькихъ станцій, въ центр погибающаго сахарнаго завода. Такъ что впечатлніе отъ всей дороги было свжее, но не сильное. Кругомъ ширилась степь, мстами бурая отъ бездождія, мстами зеленющая; изрдка попадется долина, по которой расположились хутора и села; изрдка мелькнетъ въ глубокой впадин хуторокъ или сверкнетъ, какъ полоска стали, степная рченка, обросшая густою травой, но сейчасъ же тянется во вс стороны безконечная степь, изрзанная по всмъ направленіямъ сухими и бурыми морщинами. Степь и степь, сзади и впереди, по ту и другую сторону, безъ начала и конца, не дающая ожиданій и не оставляющая воспоминаній, ровная и скучная, — таково единственное впечатлніе, оставшееся у меня лично отъ дороги.

И такъ до самыхъ Святыхъ горъ. Отъ мста остановки мы оставили желзную дорогу и хали, ради избжанія пересадокъ, на лошадяхъ. Разстояніе было не мене 45 верстъ. И опять всю дорогу по всмъ направленіямъ тянулась степь, то бурая, то зеленющая, но всегда скучная и какая-то дряхлая, и усталый взоръ тоскливо отворачивался отъ нея, словно это была старая-престарая старуха, много жившая, видавшая всякіе виды и, наконецъ, одряхлвшая и беззвучно умирающая. Но вдругъ все это измнилось: незамтно выросъ съ одной стороны дороги лсъ, затмъ съ другой стороны показался лсъ. Дорога поползла вверхъ, на гору; лошади тяжело тащили экипажи; горизонтъ впереди съузился до нсколькихъ саженей. Наконецъ, мы на гребн горы, и картина мгновенно измнилась. Лошади понесли насъ внизъ, а тамъ, внизу, разбросалось по глубокому оврагу село, а за селомъ, еще гд-то глубже, засверкало цлое море лса. Словно по волшебству, это чудное мсто выросло изъ-подъ ногъ, облило насъ новымъ свтомъ, мгновенно заставивъ забыть все, что осталось назади, и приковавъ вниманіе всецло къ себ.

Лошади проскакали черезъ село, ворвались въ тотъ домъ, гд мы должны были остановиться, и не усплъ я опомниться и оглядться въ чужомъ дом, какъ докторъ уже потащилъ меня почти насильно куда-то со двора, по улиц, по переулку, черезъ огородъ, мимо садочка. По дорог онъ, отъ нетерпнія за мою медленность, бросилъ меня и побжалъ впередъ, хотя энергичными жестами не переставалъ торопить меня. Я, какъ только могъ, торопился, бжалъ, прыгнулъ черезъ заборъ, бросился по огороду, очутился въ вишняхъ и остановился, сердитый на всхъ любителей природы, около какой-то бленькой хатки съ однимъ маленькимъ окномъ, которое, какъ мн показалось, напряженно заглядывало куда-то внизъ. И докторъ смотрлъ внизъ, и я сталъ туда же смотрть… А тамъ подъ крутымъ обрывомъ расположился Донецъ.

Были уже сумерки. Вода Донца приняла густо-зеленый цвтъ. Съ лваго берега въ него заглядывали столтніе дубы, а съ праваго, на которомъ мы стояли, высокія сосны. Тамъ, на лвомъ берегу, конецъ лса скрывался изъ глазъ, — это было зеленое море, ровное, неподвижное, а правый берегъ возвышался крутыми горами, по которымъ густо лпились стройныя сосны. И между этими-то соснами расположился Донецъ, и не то лнивою нгой, не то грустью вяло отъ его зеленой воды. Намъ открывалась только небольшая его полоса; по лвую руку отъ насъ онъ вдругъ таинственно скрывался за крутымъ утесомъ, также покрытымъ соснами, а съ правой стороны онъ, казалось, манилъ за собой, въ т лсистыя горы, откуда бллись церкви.

— Вотъ это и есть Святыя горы! Смотрите, какая тамъ игра свта и красокъ! — сказалъ восторженно докторъ.

Но уже было сумрачно. Горы уже покрывались ночною мглой, и хотя он стояли всего въ трехъ верстахъ отъ монастыря, но отъ него до насъ достигали только какіе-то неопредленные, бловатые контуры. Угасавшій свтъ только ближайшіе къ намъ предметы освщалъ достаточно ясно: все остальное — и горы, и оба конца грустной рки, и лсное море, — все это уже накрыто было сумеречною мглой.

Но мы еще долго стояли возл хатки, заглядывавшей единственнымъ своимъ окошечкомъ съ крутизны внизъ на Донецъ: стояли и смотрли, очарованные. И когда глазъ уже повсюду останавливался только на темной мгл, не различая отдльныхъ предметовъ, мы все-таки продолжали стоять… потому что въ это время картины смнились звуками. Сзади насъ, со стороны села, доносился ревъ возвратившихся стадъ, отражающійся эхомъ отъ горъ и лсовъ, а съ противоположной стороны, изъ глубины лса, слышался неопредленный гулъ, производимый лснымъ царствомъ, — свистлъ соловей, кукушка отсчитывала послдніе удары, глухо мычалъ болотный бычокъ, пищали и стонали какіе-то неизвстные зври, а все это покрывалъ собою оглушительный, перекатывающійся волнами среди ночи концертъ милліона лягушекъ. «Мсто это чудно, и даже зври, кто какъ можетъ, поетъ и прославляетъ красоту его, — подумалось мн. А докторъ, какъ бы угадывая мою мысль, вдругъ сказалъ:

— Хорошо? Благодать? Это намъ-то, избалованнымъ всякими красотами… А каково же впечатлніе простого человка, который прямо изъ голой и голодной степи или прямо изъ навоза очутиться здсь! Чувство святости и божеской благодати — вотъ какое чувство вдругъ охватываетъ его здсь!… Для насъ это только красиво, а ему свято… Намъ эстетика, а ему божеская правда… А впрочемъ до завтра, — вы сами все увидите.

Дйствительно, пора было идти домой и заняться ночлегомъ.

На слдующій день мы долго собирались, такъ какъ желающихъ побывать въ Святыхъ горахъ было много, въ томъ числ человкъ пять дтишекъ, и кое-какъ къ двумъ часамъ собрались. Ршено было хать на лодк. Гребцами выбраны были двое работниковъ: одинъ докторскій кучеръ, а другой — батракъ въ томъ дом, гд мы остановились. Послдній былъ сильный, здоровый малый, но зато докторскій возница никуда не годился: во-первыхъ, онъ былъ слабъ отъ природы, а, во-вторыхъ, по доброт хозяйки, такъ основательно былъ угощенъ „горилкой“, что требовалъ за собой особаго присмотра. Но объ этомъ обстоятельств мы узнали только тогда, когда измнить его уже было поздно, т.-е. когда мы были на середин рки.

Лишь только лодка наша поплыла, какъ всхъ насъ охватило чувство нги и счастія. На этотъ разъ, при блеск солнца, впечатлніе было совсмъ не то, какъ вчера, во время сумерокъ, когда отъ всего этого чуднаго мста вяло тихою грустью. Напротивъ, теперь все блестло и смялось. Смялись лса лваго берега, играя листвой на своихъ старыхъ, но еще бодрыхъ дубахъ, мягко улыбались горы праваго берега, очертанія котораго теперь не выглядли такими суровыми, какъ вчера, самыя сосны на нихъ уже не были суровыми великанами, неподвижно висящими въ воздух по крутымъ берегамъ; напротивъ, веселою и живою толпой окружили он берегъ рки и, цпляясь за уступы, бжали вверхъ до самаго гребня горъ, гд сплошною массой закрыли собою горизонтъ. Кое-гд гора обнажалась, и тогда на солнц блестлъ мловой обвалъ. Самъ Донецъ, вчера такой лниво-грустный, сегодня смялся, благодаря мелкой ряби, поднятой втромъ. И звуки, идущіе со всхъ сторонъ на насъ, тоже были веселе, бодре…

Но зато въ лодк нашей всю дорогу неблагополучно. Всему виной былъ Николай, докторскій кучеръ. Онъ съ самаго начала былъ мало куда пригоденъ, въ особенности для роли гребца ко „святымъ мстамъ“. Отъ работы весломъ его еще больше разобрало; онъ безъ толку, не въ тактъ бурлилъ имъ воду, качалъ лодку, обдавалъ брызгами близко сидящихъ. Кругомъ противъ него раздавался ропотъ, хотя большинство смялось надъ его неуклюжестью. Въ особенности возсталъ на него самъ хозяинъ, — всю дорогу онъ ругалъ его.