Чтение онлайн

— Нтъ, — отвчалъ Благовъ, — это вовсе не такъ занимательно. Я хочу представить семью дервиша. Зельха будетъ дочь и будетъ сидть у ногъ стараго Сулеймана и работать что-нибудь… А Одиссей, въ этой турецкой одежд, будетъ подавать ему наргиле; онъ будетъ сынъ.

Я содрогнулся немного отъ страха попасть на полотно въ такомъ обществ, но, полагая, что консулъ дразнитъ только меня, улыбнулся и молчалъ.

Коэвино былъ недоволенъ; лицо его подергивалось какъ всегда, когда кто-нибудь противорчилъ ему, и онъ прибавилъ серьезно:

— Пусть будутъ дв картины. Но прежде моя, прежде моя. Зельха, дитя мое! Слушай, чтобы мн на глазки твои радоваться! Слушай, сдлай то, что я попрошу тебя.

Зельха положила картинку, встала съ большою готовностью и отвчала:

— Прикажи мн, хекимъ-баши 113 , я сдлаю…

— Сейчасъ?

— Сейчасъ…

— Поцлуй Одиссея… Я Али-паша янинскій. Я ужасный Али-паша!

Я никакъ не ожидалъ этого, и прежде, чмъ усплъ я встать съ моего мста, Зельха спокойно, не улыбаясь, даже не колеблясь, не стыдясь, прыгнула ко мн и, обнявъ меня за шею, поцловала въ губы. Я хотлъ отстраниться въ стыд и страх… Но было поздно.

Коэвино хохоталъ, прыгалъ и кричалъ:

— Я Али-паша! Али-паша янинскій… О! изобразите, изобразите мн, мой другъ, эту мстную картину. Это очаровательный genre!.. Вотъ мысль этой картины: турчанка-танцовщица и стыдливый юноша-грекъ. А? Разв не такъ? Это дйствительность, это истина… Весна! Зелень! Старый фонтанъ, покрытый плсенью и мохомъ… и онъ стыдится, а она не стыдится! Дв простоты! Дв наивности! Два міра! Дв души!

Но Благовъ на эту веселую рчь Коэвино замтилъ съ большимъ равнодушіемъ:

— Напрасно вы, докторъ, безпокоитесь такъ о немъ (то-есть обо мн). Онъ лучше насъ съ вами уметъ устраивать свои дла по этой части. Спросите у него, чмъ онъ занимался съ ней въ своей комнат въ тотъ вечеръ, когда здсь былъ Хаджи-Хамамджи.

Она (счастливая!) не обратила на слова эти никакого вниманія и продолжала смотрть картинки. А я? Я изумленный, пораженный вглубь сердца стыдомъ и почти ужасомъ, взглянулъ только на мигъ туда, откуда исходилъ этотъ ровный, насмшливый голосъ, я бросилъ на лицо его только одинъ быстрый взглядъ испуга и удивленія. И, увидавъ на этомъ блдномъ, продолговатомъ и правильномъ лиц столь знакомое мн хладное и весело-злое, тихое сіяніе, поспшно всталъ и хотлъ итти къ дверямъ. Онъ видлъ! онъ видлъ все и молчалъ… О, Боже!

Коэвино хотлъ удержать меня; онъ ласково звалъ, просилъ возвратиться, но я уже былъ далеко. Мн было до того стыдно, что я и въ комнат моей, свъ у стола, закрылъ лицо руками. Онъ видлъ все! Отчего же онъ молчалъ? Отчего же онъ не бранилъ меня? Отчего не длалъ мн наставленій? Снова тайна, снова загадка сфинкса. И мн придется можетъ быть разбить себ голову, если я не разгадаю ея.

Опятъ какъ и тогда «тмъ печальнымъ вечеромъ» я слышалъ шаги по большой зал.

Консулъ и докторъ ходили по ней взадъ и впередъ и разговаривали по-французски.

Они то подходили къ моей двери, то удалялись отъ нея. Обо мн они не говорили ни слова. Видно было, что они всему тому, что меня такъ тревожило, не придавали никакой важности. Я слышалъ отрывки ихъ бесды, но эти отрывки были мн не совсмъ понятны, и я прислушиваясь не зналъ, къ чему они относятся. Я слышалъ то Благова, то Коэвино, то конецъ, то начало фразы.

— Какъ это говорится homo sum?.. — спрашивалъ Благовъ у моихъ дверей.

— Et nihil humanum… — отвчалъ Коэвино, и они отходили.

И вдругъ съ того конца залы раздавался крикъ доктора.

— Великій Цезарь гордился побдой надъ женщиной столько же, сколько…

Опять у дверей моихъ говорилъ Благовъ:

— Madame Бреше ужасна. Madame Ашенбрехеръ разв женщина? Это мать и кухарка.

Я заинтересовался; я въ первый разъ въ жизни моей слышалъ, что «мать и кухарка» не женщина! Что за рчи! Не мужчин же быть матерью и кухаркой!

Опять Коэвино все громче и громче:

— Я почитаю дв страсти: одну дикую, грубую, зврскую…

И удаляясь онъ доканчивалъ свою мысль глухимъ рыканьемъ и ревомъ.

Потомъ они ушли гулять куда-то. Зельха тоже ушла домой, я и не видалъ, когда и какъ. И когда я вышелъ опять изъ комнаты моей, кабинетъ Благова былъ запертъ на ключъ, а вс остальныя комнаты были безмолвны и пусты.

И почему же я, глупый мальчикъ, думалъ, что тутъ есть новая тайна и новая загадка ядовитаго сфинкса?

О, какъ проста, какъ проста разгадка этой тайны!

Ему было все равно; и онъ ни меня, ни ее и никого изъ насъ здсь не любилъ всею душой и всмъ сердцемъ своимъ.

И любилъ ли онъ, этотъ человкъ, когда-нибудь, и кого-нибудь, и гд-нибудь сильно, я не знаю. Мн часто кажется, что никогда, никого и нигд!

Ты помнишь, какъ пришло изъ Арты и Превезы извстіе, что колоколъ, наконецъ, повшенъ… Ты не забылъ, конечно, какъ пришелъ Благовъ къ доктору на домъ, какъ онъ засталъ меня тамъ въ совщаніи съ Гайдушей и какъ Гайдуша пророчила мн неуспхъ въ дл съ Шерифомъ…

Правда, колоколъ вислъ очень красиво надъ воротами Артской церкви, подъ одною изъ небольшихъ арокъ, изъ которыхъ состоитъ эта колокольня.

Христіане могли любоваться на эти блыя арки, одна надъ другой узорно возведенныя, на голубые просвты неба сквозь нихъ и на самый колоколъ. Но кто тотъ смльчакъ, котораго рука впервые ударитъ въ него при туркахъ въ эпирскомъ город?.. Ему ничего, быть можетъ, не сдлаютъ сейчасъ, но посл и поздне… когда-нибудь при случа! Кто же? Кто первый извлечетъ звукъ изъ безмолвной бронзы этой и восхититъ христіанскія сердца?..

Благовъ хмурится, узнавъ объ этомъ.

«Паша все болетъ, и это врно интриги Ибрагима, — думаетъ онъ. — Теперь Ибрагимъ здсь сталъ пашой, а не Рауфъ… Лучше бы смнить, наконецъ, этого слабаго старика…» Подумавъ еще, онъ веселетъ и ршается въ первый разъ звонить самъ… Не рукой своею конечно, а другимъ способомъ, не мене того, однако, явнымъ и дерзкимъ.

Кавассы Маноли и Ставри призваны, и онъ спрашиваваетъ ихъ:

— Можете ли вы звонить въ Арт въ первый разъ сами и посмотрть, что сдлаютъ турки?..

— Можемъ! — говоритъ скромно, но съ язвительной улыбкой старый Ставри.

— Чего мы не можемъ для вашего сіятельства и для Самодержца всхъ россіянъ! — восклицаетъ Маноли.

— Такъ позжайте и звоните, завтра суббота, и посмотрите, что сдлаютъ турки.

— Что имъ длать! — презрительно отвчаетъ Ставри.

— Они противъ вашего благородія ничего не могутъ сдлать; они не имютъ никакой независимости, ни куражу, ни даже ничего они не имютъ, исключая своей варварозности! — восторженно подтверждаетъ Маноли.