Чтение онлайн

Онъ никогда не могъ допустить и согласиться, что и ныншніе турки отличные воины, и всегда дивился, когда сами русскіе консулы или офицеры старались ему это доказать. «Что за капризный народъ эти русскіе! — говорилъ онъ нердко. — У многихъ изъ нихъ я замчалъ охоту, напримръ, турокъ защищать и хвалить. Отъ гордости большой что ли, или такъ просты на это?» спрашивалъ себя мой отецъ и всегда дивился этому.

Семейство наше много перенесло, и больше отъ худыхъ христіанъ, чмъ отъ турокъ, потому что худые христіане, всегда я скажу, гораздо зле и лукаве турокъ.

Первое дло, почему отецъ мой пострадалъ. Когда въ 53 году переправились русскіе черезъ Дунай, вс у насъ думали, что они уже и не уйдутъ, и вс радовались, кром нкоторыхъ липованъ и хохловъ бглыхъ изъ Россіи, но и т разное думали, и между ними были люди, которые говорили: «наша кровь!» Отецъ мой тогда обрадованъ былъ крпко и русскихъ всячески угощалъ и ласкалъ…

У насъ въ тульчинскомъ дом русскій капитанъ стоялъ, и при немъ человкъ пять или шесть простыхъ солдатъ.

Скажу я теб про этихъ людей вотъ что: куръ, водку, вино, виноградъ и всякій другой домашній запасъ и вещи, и деньги береги отъ нихъ. Непремнно украдутъ.

Но если ты подумаешь, что за это ихъ у насъ въ Добрудж ненавидятъ, то ты ошибешься.

Въ 67-мъ году, когда одно время ожидали русскихъ, весь край какъ будто оживился. Что говорили тогда вс, и греки и болгары, и простяки-молдаване сельскіе въ бараньихъ шапкахъ?.. И даже, поврь мн, жиды и татары крымскіе, которые у насъ цлый городъ Меджидіе построили… Что говорили вс?

— Аманъ! аманъ! придутъ скоро русскіе! Вотъ торговля будетъ! Вотъ барышъ! Офицеру билліардъ нуженъ, ромъ, шампанское, икра свжая. Платитъ и не торгуется! А если казакъ курицу украдетъ, такъ онъ тутъ же продастъ ее офицеру и самъ деньги не спрячетъ, а въ нашихъ же кофейняхъ истратитъ на вино или на музыку. Такой народъ веселый и щедрый! Прибить человка онъ можетъ легко, это правда, но никто за то же такъ утшить и такъ приласкать человка не можетъ, какъ русскій. Все у него — «братъ» да «братъ», и злобы въ сердц не держитъ долго.

Такъ говорили мн въ 67-мъ году, вспоминая то, что видли въ 53-мъ.

Разскажу я теб, какъ русскій солдатъ однажды укралъ у одного сосда нашего поросенка во время занятія Тульчи. Онъ спряталъ поросенка подъ шинель и идетъ по базару такъ важно, задумчиво, можно сказать, даже грозно и не спша. А поросенокъ визжитъ подъ шинелью его на весь базаръ. Вс люди глядятъ на солдата; солдатъ же ни на кого не смотритъ.

Сосдъ нашъ былъ молдаванъ, но человкъ довольно смлый. Онъ догналъ солдата и при всхъ говоритъ ему:

— Остановись, братъ, ты укралъ у меня поросенка.

— Я? ты съ ума сошелъ что ли? Какой это такой поросенокъ, скажи мн, любезный другъ ты мой?..

Ужасно удивился солдатъ, и не улыбается, и не боится, и не сердится вовсе.

А поросенокъ еще громче прежняго визжитъ подъ его полой.

Сосдъ разсердился и говоритъ ему:

— Такъ нельзя длать!.. раскрой шинель, или я къ полковнику твоему пойду.

Сейчасъ же раскрываетъ солдатъ шинель и видитъ поросенка.

Посмотрлъ съ изумленіемъ, перекрестился, плюнулъ и воскликнулъ:

— Посмотрите, проклятая тварь, куда забрался. Это отъ діавола все! А ты возьми его, братъ, если онъ твой.

И пошелъ молодецъ дальше, опять не улыбается и ни на кого не глядитъ. Усы вотъ какіе въ об стороны стоятъ и бакенбарды огромныя!

Весь базаръ до вечера смялся этому, и сосдъ жаловаться не пошелъ… Жалко ему было пожаловаться на такого человка, особенно зная, что полковникъ былъ строгій нмецъ и безпощадно наказывалъ этихъ бдныхъ людей за подобные безпорядки.

Капитана, который жилъ въ нашемъ дом, звали Иванъ Петровичъ Соболевъ. Онъ меня очень любилъ. Звалъ онъ меня «Цыганокъ», за то, что я смуглый, и длалъ мн много подарковъ. Онъ каждый день, несмотря на холодъ, обливался холодною водой и приказывалъ солдатамъ и меня схватывать, раздвать и обливать насильно, для укрпленія. Потомъ я и самъ это полюбилъ.

Выйдетъ капитанъ на балконъ, на улицу, самъ разднется совсмъ и меня раздтаго выведетъ. Женщины бгутъ; а онъ имъ кричитъ: «Чего вы не видали? Куда бжите? Скажите! какой стыдъ великій!»

И восклицаетъ потомъ солдату:

— Катай Цыганочка съ головы прямо!

Я и радъ, и кричу; а капитанъ бдный, глядя на меня, отъ души веселится. Ужасно любилъ я его.

Когда австрійцы зашли русскимъ въ тылъ и уходили русскіе отъ насъ, капитанъ Соболевъ золотымъ крестикомъ благословилъ меня на память, и я всегда ношу его на ше съ тхъ поръ.

— Прощай, Цыганочекъ мой, прощай, голубчикъ, — сказалъ онъ мн и слъ на лошадь.

Я сталъ плакать.

— Господь Богъ съ тобой, — сказалъ капитанъ; — не плачь, братъ мой, увидимся еще. Съ Божьей помощью назадъ опять придемъ и освободимъ всхъ васъ.

Онъ поцловалъ меня и перекрестилъ, нагнувшись съ коня, а я держался за стремя его и плакалъ.

И не увидались мы съ нимъ больше! Да спасетъ Божія Матерь Своими молитвами его простую воинскую душу! Мы узнали потомъ, что его подъ Инкерманомъ убили эти отвратительные французы, которыхъ и отецъ мой, и я всегда ненавидли.

Посл ухода русскихъ изъ Добруджи, когда у насъ опять стали везд султанскія войска, отецъ мой едва было не лишился жизни.

Нашлись добрые люди, которые даже не изъ мести и не по злоб личной на отца, а лишь изъ желанія угодить турецкому начальству и выиграть отъ него деньги, донесли на отца моего, что онъ русскій шпіонъ.

Сказать теб, что онъ русскимъ начальникамъ не передавалъ никогда, гд турки и что они длаютъ, этого я не скажу.

Конечно, было и это; но станешь ли ты его хулить за это? Или лучше было длать такъ, какъ валахи длали около Букурешта, когда они туркамъ русскихъ продавали.

Призвали отца къ паш. Отецъ зналъ, что доказательствъ никакихъ противъ него нтъ; помолился, поплакалъ съ нами, матушка на островъ Тиносъ серебряную большую лампаду общала, и стали ждать его и молиться. Я былъ еще малъ; сталъ бгать и кричать; а мать говоритъ: «Кричи! кричи, веселись — теперь отцу, можетъ быть, голову ножомъ турки отрзали». И я утихъ…

Такъ дв недли прошло; сидимъ мы однажды вечеромъ; застучали въ дверь. Испугались вс, а это батюшка возвратился веселый. Освободили его турки, и спасъ его самый тотъ турокъ, который долженъ былъ убить его.

Доносъ былъ тотъ, будто отецъ мой далъ чрезъ Дунай всть казакамъ (уже посл отступленія русскихъ въ Молдавію), что въ Тульч войска турецкаго мало. Тогда казаки ночью чрезъ рку переправились и кинулись въ городъ вскачь… это и я помню… крикъ какой поднялся… Турокъ точно было немного, и они вс разсыпались въ испуг. Я ихъ не виню въ трусости за это. Очень это было неожиданно, и казаки слишкомъ страшно кричали ура! Убить никого не убили; а только повеселились турецкимъ испугомъ и въ плнъ никого не успли взять, потому что сами замшкать боялись. Украли мимоходомъ кой-что, безъ разбора, христіанскій ли домъ или турецкій; это они успли и ушли. Вотъ по этому самому длу въ особенности и былъ на моего отца доносъ.