Чтение онлайн

Да, мой добрый и молодой аинскій другъ! Слышу и я нердко теперь такія пламенныя рчи. Но не радостью наполняется мое сердце отъ подобныхъ рчей. Оно полно печали.

Кто правъ и кто не правъ, я не знаю: но, добрый другъ, дорогая память дтства иметъ глубокіе корни… И умъ нашъ можетъ ли быть вполн свободенъ отъ вліянія сердца?

И тогда, когда я еще невиннымъ мальчикомъ ходилъ съ сумкой въ нашу загорскую школу, уже замчалось то движеніе умовъ, которое теперь обратилось въ ожесточеніе и бурю.

Учитель нашъ, г. Несториди, суровый и сердитый, воспитался въ Греціи и не любилъ Россіи. Священникъ нашъ отецъ Евлампій, веселый и снисходительный, иначе не называлъ Россіи, какъ «святая и великая Россія». Братъ нашей доброй бабушки, врачъ Стиловъ, одтый по-старинному въ дулама и джюбе 14 , поддерживалъ отца Евлампія въ долгихъ спорахъ, зимой по вечерамъ у нашего очага, лтомъ у церкви, въ тни платана, гд къ нимъ тогда присоединялись и другіе люди.

— Благодаря кому мы дышимъ, движемся и есмы? — говорилъ отецъ Евлампій, обращаясь къ Несториди. — Кмъ, — продолжалъ онъ, — украшены храмы Господни на дальнемъ Восток? Не Адріанопольскимъ ли миромъ утвердилась сама ваша Эллада, нын столь свободная?.. Молчи, несчастный, молчи, Несториди!.. Я уже чтецомъ въ церкви здшней былъ, когда тебя твоя мать только что родила… Ты помни это.

— Такъ что жъ, — говорилъ ему на это Несториди. — Если ты тогда чтецомъ былъ, когда меня мать родила, такъ значитъ и панславизма опасаться не слдуетъ… Доброе дло, отецъ мой!

— Нтъ, Несториди, я этого теб не говорю. Но у тебя много злобы въ рчахъ, — отвчалъ отецъ Евлампій и смущался надолго, и не находилъ боле словъ.

Онъ былъ умный и начитанный человкъ, но у него не было вовсе той ядовитости, которую легко источалъ Несториди въ своихъ отвтахъ. «Чулокъ діавола самого этотъ человкъ!», такъ звалъ учителя нашего добрый священникъ, хотя они были дружны и взаимно уважали другъ друга.

На помощь отцу Евлампію выходилъ, какъ я сказалъ, нердко нашъ старый загорскій докторъ, братъ нашей бабушки Стиловой. Онъ былъ силенъ тмъ, что приводилъ тотчасъ же примры и цлые разсказы о былыхъ временахъ.

— Позвольте мн, господинъ Несториди мой милый, — началъ онъ убдительно и ласкательно (и, слушая его тихую рчь, смягчался и становился иногда задумчивъ нашъ грозный спартанецъ), — позвольте и мн, простому и неученому старичку, вымолвить свое немудрое слово. Былъ я не дитя тогда, когда сподобилъ меня Божій промыслъ узрть этими своими глазами, которые вы видите, великое событіе, а именно вступленіе войскъ россійскихъ въ Адріанополь. Было мн уже двадцать слишкомъ лтъ тогда, и я жилъ на чужбин во ракіи, и видлъ, и слышалъ тамъ плачъ и скрежетъ зубовъ. Видлъ я своими вотъ этими глазами, какъ трепеталъ тогда грекъ, какъ не смли женщины выйти на улицу безъ фередже и покрывала, и если фередже на христіанк было зеленаго цвта, то разрывали на ней это зеленое фередже турецкія женщины въ клочки и били ее, чтобы не смла она носить священнаго мусульманскаго цвта. Не осмливались тогда женщины наши выходить и за городъ на прогулку. Видлъ я, какъ въ двадцать первомъ году влекли на убой адріанопольскихъ архонтовъ, милый мой господинъ Несториди! Слышалъ я вопли женъ и дтей ихъ невинныхъ; видлъ, какъ янычары повергли стариковъ за волосы ницъ предъ дверьми собственныхъ ихъ жилищъ и отскали головы христіанскія ятаганами.

И не было, скажу я вамъ, у христіанъ тогда ни друзей, ни заступниковъ. Жили и торговали тогда въ Адріанопол нкоторые богатые франки (ихъ много и теперь); но и они не любили и не жалли насъ, и когда привлекаемыя воплями христіанъ жены и дти этихъ франковъ бжали къ окнамъ со страхомъ, отцы-франки успокаивали ихъ, говоря съ равнодушіемъ: «Это ничего. Грековъ ржутъ!» И жены ихъ возвращались спокойно къ своимъ домашнимъ трудамъ, и дти франковъ предавались обычнымъ играмъ, господинъ Несториди! Тогда-то блаженной памяти императоръ Николай Всероссійскій ршился двинуть войска свои на султана (продолжалъ старикъ, одушевляясь и вставая). — Да успокоитъ Господь Богъ въ жилищ присноблаженныхъ его высокую и могучую душу!.. Тогда!.. Слушайте!.. Смотрите, Адріанополь стоитъ сверною частью своей на высотахъ… За высотами этими широкая равнина, и течетъ извиваясь Тунджа, небольшая рка… Смотрите, и теперь все такъ же. Вотъ здсь, направо, большія деревья Эски-Сарая. Дв древнія башни у рки, стна высокая, а за ней старый дворецъ султановъ. А тутъ налво, подальше, большая казарма для солдатъ, давнишняя казарма, и за казармой этой поле и холмы. Никто не ждалъ русскихъ въ нашей сторон. Турки не спшили укрплять городъ, и войска въ казармахъ было мало. Подъ Шумлой, вс знали, стоялъ корпусъ турецкій въ 60.000 человкъ; надо было одолть его, чтобъ итти дальше. Иначе судилъ Божій промыслъ. Не спшили турки; однако веллъ паша весь народъ сгонять за городъ, чтобы копать окопы. Себ приказалъ поставить шатеръ поблизости и прізжалъ глядть на работу. По его приказанію прізжалъ и митрополитъ благословлять христіанъ и возбуждать ихъ усердіе. Работали христіане усердно отъ страха… Вотъ, однажды, — друзья мои, слушайте… однажды утромъ рано, день былъ свтлый, вышли мы къ Эски-Сараю; вышелъ и я. Стоялъ около меня съ лопатой одинъ старикъ-христіанинъ и смотрлъ долго вдаль. «Гляди!», — сказалъ онъ имъ. — Я взглянулъ налво… О, Боже мой! Черная пыль поднималась вдали за Тунджей. Больше все, больше. Смотрю, уже и сверкнуло тамъ и сямъ что-то на солнц… Старикъ поблднлъ; задрожалъ и я… Хочу сказать слово ему, и руки дрожатъ, и ноги слабютъ, и голоса нтъ у меня, несчастнаго! Старикъ положилъ лопату и сказалъ мн: «Пойдемъ къ деспоту». «Деспотъ мой! — говоритъ онъ митрополиту, — клянусь теб хлбомъ моимъ и душой моей матери, что пришли къ намъ русскіе…» Какъ огонь сталъ митрополитъ нашъ, спшитъ къ шатру паши и говоритъ ему: «Паша, господинъ мой! Позволь мн потревожить тебя… Вс мы въ опасности нынче, райя султанскіе, отъ злыхъ москововъ; что за войско, паша господинъ, идетъ сюда съ сверной стороны?» Вышелъ паша изъ шатра своего… Глядитъ… Что глядть… Уже казаки съ пиками дутъ, красуясь, по холмамъ и дорог… А пыль черная все гуще и ближе… И вотъ раздались крики, и безоружные солдаты турецкіе въ испуг стали выбгать изъ воротъ и кидаться изъ оконъ казармы и спасаться въ городъ. Одинъ мигъ, — и вся толпа наша огромная побжала туда же. Паша самъ скакалъ верхомъ, и слуги его, и офицеры въ ужас, не разбирая, попирали народъ. Турки, христіане, евреи, старцы и дти, — вс бжали въ городъ вмст. И я бжалъ. Да, Несториди, страшно было тогда и туркамъ и намъ… Намъ отчего? ты спросишь. А оттого намъ было страшно, что страхъ и трепетъ былъ намъ привыченъ, какъ хлбъ насущный, и не умли мы врить тогда, что есть на свт сила сильне грозной и безжалостной силы нашихъ тирановъ. Вотъ отчего я и говорю: «Да помянетъ Господь Богъ въ жилищ присноблаженныхъ державную душу императора Николая!» Не видали вы, какъ видли мы, крови отцовской, не слыхали вы воплей родительскихъ, не знаете вы теперь, вы, которые смолоду жили въ Аинахъ, настоящаго страха турецкаго, господинъ Несториди, и не пустила въ гордыя сердца ваши благодарность глубокіе корни.

И садился старикъ, отдыхалъ немного. И Несториди молчалъ, слушалъ добраго старика. И не мшалъ ему отдыхать.

Потомъ старикъ Стиловъ начиналъ опять свой разсказъ, и по мр того, какъ изображалъ онъ торжество русскихъ, свтлло лицо его, и рчь его становилась все веселе и тепле.

— И вотъ, эффенди мой, вступили русскія войска. Внутри города и до сей поры цлы безполезныя нын и старыя стны крпости; и теперь этотъ центръ зовется «Кастро», и живутъ въ немъ христіане и евреи. Улицы тамъ узки и дома высоки. По этимъ улицамъ, по двое въ рядъ, стояла кавалерія до самой митрополіи. Уланы на рыжихъ коняхъ. Архистратигъ императорскій, графъ Дибичъ-Забалканскій, хотя и былъ протестантъ (какъ съ сокрушеніемъ сердца и съ удивленіемъ не малымъ узнали мы вс поздне), однако присутствовалъ самъ, во множеств царскихъ крестовъ и всякихъ отличій, на торжественномъ богослуженіи въ митрополіи нашей и соизволилъ исполнить вс приличія и обряды, свойственные православію: цловалъ онъ руку деспота нашего и прикладывался ко святымъ иконамъ. И это ему сдлало у насъ въ народ великую честь. Дивились люди наши только его безобразію и неважному виду. Митрополитъ нашъ былъ вн себя отъ восторга, и когда мы къ нему наканун пришли и сказалъ ему одинъ изъ архонтовъ: «Добрый день, святой отче!» — «Что ты! — воскликнулъ епископъ. — Что ты? Такъ ли ты знаменуешь великую зарю нашей свободы!.. Христосъ воскресе! скажи… Христосъ воскресе!» и со слезами поднялъ онъ руки къ небу, повторяя: «Христосъ воскресе!» И мы вс ему вторили: «Воистину, воистину воскресе, отче святый, хорошо ты сказалъ! Воистину Господь нашъ воскресе! И православію нын праздникъ изъ праздниковъ и торжество изъ торжествъ!»

Долго стояли у насъ русскіе. Христіане вс ободрились. Женщины стали выходить смле на улицу; люди наши начали ходить туда, куда и въ помыслахъ прежде хаживать не осмливались. Около предмстья Ени-Маретъ не смли, бывало, проходить христіане; турки ихъ крпко бивали за это. Почему? И самъ я не знаю. Стали при Дибич и туда дерзать. Иные грозили местью туркамъ. Глядть глазами иначе начали, руками стали больше махать. Я и самъ сталъ, по молодости моей тогдашней, ощущать иныя чувства въ сердц моемъ и проходилъ мимо турецкихъ домовъ, по моему неразумію дтскому, съ такою дерзновенною гордостью, какъ будто бы я самъ перешелъ Балканскія горы и завоевалъ всю ракію у султана. А посл, когда ушли благодтели наши, пересталъ и я тотчасъ же руками махать и сложилъ ихъ почтительно подъ сердцемъ, и полы опять сталъ смиренно запахивать, и очи опустилъ поприличне долу… Да, недолго продолжался нашъ первый пиръ. Началъ Дибичъ съ того, что успокоилъ всячески испуганныхъ турокъ, приставилъ стражу къ мечетямъ, дабы никто изъ насъ или изъ русскихъ не смлъ тревожить турокъ въ богослуженіи и въ святын ихъ; повеллъ всмъ намъ объявить, что всякое посягательство на мусульманъ, и месть наша всякая, и обида имъ будетъ наказана строго. И, постивъ митрополита, онъ въ присутствіи старшинъ такъ объявилъ ему: «Государь императоръ мой не иметъ намренія ни удержать за собой эти страны, ни освобождать ихъ изъ-подъ власти султана. Цль наша была лишь дать понятіе туркамъ о могуществ нашемъ, принудить ихъ исполнять строже общанное и облегчить вашу участь. Не враждуйте теперь съ турками, не озлобляйте ихъ противъ себя, вамъ съ ними опять жить придется; старайтесь, чтобъ у нихъ добрая память осталась за время моего присутствія о вашей умренности. Мы уйдемъ — это неизбжно, но будьте покойны! Отнын участь ваша будетъ облегчена». Такъ говорилъ архистратигъ россійскій, и митрополитъ, и старшины слушали его въ ужас и грусти за будущее. Однако, Дибичъ правду сказалъ: «отнын участь ваша будетъ облегчена». Да, Несториди, съ тхъ поръ каждый турокъ ракійскій понялъ, что есть на свт великая православная сила, и наше иго съ тхъ поръ стало все легче и легче.

Такіе разсказы старика Стилова я слушалъ съ восторгомъ. И зимой по длиннымъ вечерамъ еще охотне, чмъ лтомъ въ тни родимаго платана.

Въ дом у насъ есть зимняя комната съ большимъ очагомъ. Это моя любимая комната, и я недавно веллъ обновить ее по-старому, такъ, какъ она была прежде. Она не очень велика; по обимъ сторонамъ очага стоятъ низкія, широкія, очень широкія дв софы во всю длину стны и покрыты он тою яркою пурпуровою шерстяною и прочною тканью, которую ткутъ въ Болгаріи и Эпир для дивановъ нарочно. Стны этой комнаты простыя блыя и чистыя, пречистыя, какъ всегда въ нашемъ дом он бываютъ; а противъ очага дулапы 15 въ стн, и ршеточки, и полки по стн узенькія во всю комнату кругомъ, и окна, и двери, все окрашено зелеными полосами и трехугольниками, и еще такого цвта, какого бываютъ весенніе маленькіе цвтки, въ тни благоухающіе, по-турецки «зюмбюль».

Вотъ въ этой комнат была у насъ какъ будто бы сама Россія! Лампада въ углу теплилась предъ золотыми и прекрасными русскими иконами; была одна изъ этихъ иконъ Божія Матерь Иверская, дивный, божественный ликъ! Новой живописи московской, но по древнимъ образцамъ; ликъ, исполненный особой кротости и необычайно красивый; за золотымъ внцомъ ея былъ укрпленъ другой внецъ изъ яркихъ розъ самой восхитительной работы, какая-то особая пушистая зелень, какъ бархатъ нжная, и на цвтахъ сіяли капли искусственной росы. Теперь внокъ этотъ снятъ отъ ветхости, но мн было непріятно знать, что Божія Матерь наша безъ него, и я послалъ недавно отсюда новый внокъ такой же на Ея святое чело.

На блыхъ стнахъ этой комнаты висли картины. Портретъ государя Николая I и его нын столь славно царствующаго сына. Оба, ты знаешь, что за молодцы на видъ и что за красавцы!

На картинкахъ другихъ ты видишь коронацію Александра II въ Москв, его шествіе съ царицей въ митрополію Кремля съ державой и скипетромъ, видишь побду при Башъ-Кадыкъ-Лар и взятіе турецкаго лагеря еще при княз Паскевич-Эриванскомъ. Турки одты тогда были иначе: въ высокихъ и узкихъ шапкахъ убгаетъ ихъ кавалерія стремглавъ, напирая другъ на друга сквозь тснину, а русскіе съ обнаженными саблями мчатся на нихъ. Посреди картины молодой казакъ хватаетъ за грудь рукой самого пашу, у котораго на красивомъ мужественномъ лиц изображена прекрасно смсь испуга и ршимости. Онъ думаетъ еще защищаться, старый янычаръ не хочетъ отдаться легко; онъ спшитъ выхватить пистолетъ изъ-за пояса. Но… ты уже понимаешь, что это тщетно! Онъ плнникъ, и его отвезутъ на смиренное поклоненіе Царю въ Петербургъ.