Одиссей Полихроніадесъ
Шрифт:
Винить ли мы будемъ турокъ за то, что они съ радостью приняли этотъ даръ и дали мужичку нашему болгарскому меджидіе и мундиръ капуджи-баши съ расшитою золотомъ грудью?
Тогда еще больше сталъ расти и богатть Петраки, сынъ земледльца Стояна. Взглянулъ бы теперь на него! Широкій, румяный, здоровый эффенди; одтъ щегольски; красивый эффенди, борода черная съ просдью неболышою, походка важная, рчь серьезная, въ Парижъ здилъ, по-французски немного сталъ говорить; паши его боятся, вс консулы визитъ первые ему длаютъ, коляска у него внская, лошади — львы свирпые. «Желудокъ, — говоритъ онъ, — у меня теперь разстроенъ и печенью, къ несчастью, страдаю; поэтому я не въ силахъ посты содержать, какъ бы того требовали приличія для примра простому народу, ибо необразованнымъ людямъ религія есть единственная узда для страстей. Сожалю крайне о таковомъ моемъ преждевременномъ разстройств, но что длать! самъ докторъ Вельпо въ Париж не совтовалъ мн поститься. Прекрасный городъ Парижъ, и докторъ Вельпо благороднйшій человкъ. Европеецъ человкъ, вполн европеецъ!»
Поститься уже теперь не въ силахъ Петраки-бей. Зато нтъ еврейки молодой и бдной, нтъ служанки, болгарки сельской, хохлушки или молдаванки, которую бы онъ не обольстилъ за деньги и не бросилъ бы посл. Что могутъ слезы сироты противъ Петраки-бея, когда сами паши боятся иногда его интригъ и тхъ взятокъ, которыя онъ всегда въ силахъ въ Константинопол дать?
Въ 67-мъ году прошелъ слухъ, что Петраки-бея хотятъ княземъ независимой Болгаріи сдлать. Но и тутъ онъ усплъ оправдаться предъ турками. У такого-то человка отецъ мой имлъ несчастіе занять тысячу лиръ золотыхъ!
Хахамопуло между тмъ захотлъ отдлаться отъ отца моего, и стали они сводить счеты. Отцу тогда было не подъ силу заплатить Петраки-бею, котораго срокъ подошелъ, и онъ, полагаясь на Хахамопуло, перевелъ долгъ на него и удовольствовался тмъ, что Хахамопуло, который отцу былъ гораздо боле этого долженъ, записалъ при немъ тысячу лиръ для Петраки-бея въ свою счетную книгу. «Заплати только ему эту тысячу лиръ, и остальныя я прощаю теб», — сказалъ ему отецъ. Расписки отецъ мой съ Хахамопуло не взялъ. Какъ только объяснились между собой, тайкомъ отъ отца, два злодя, болгаринъ и грекъ, такъ и обнаружилась ихъ злоба, но что было длать?
— Дай мн сейчасъ пятьсотъ лиръ, — сказалъ парижанинъ-эффенди болгарскій нашему эпирскому молодцу. — Я же теб дамъ бумагу или счетъ особый, чтобы ты былъ покоенъ, какъ будто я эти пятьсотъ лиръ получилъ отъ тебя по иному торговому длу. Ты отрекайся отъ своего долга Полихроніадесу, ибо онъ отъ тебя не иметъ расписки, а я съ него свои тысячу лиръ судебнымъ порядкомъ требовать стану, ибо я отъ него расписку правильную имю и буду утверждать, что отъ тебя я не получалъ ничего и даже знать тебя, Хахамопуло, вовсе и не хочу. Долженъ же мн съ большими процентами за просрочки Георгій Полихроніадесъ изъ Эпирскихъ Загоръ.
Вотъ поэтому-то и поспшилъ достать себ эллинскій паспортъ отецъ мой вскор посл окончанія Восточной войны. Онъ предпочелъ бы, конечно, взять русскій паспортъ, — тогда и это длалось легко, — но русскаго консульства въ то время не было въ Тульч, и какъ ни слаба Эллада, все-таки независимое государство, думалъ отецъ мой, и можетъ его защитить.
Много перенесъ онъ тогда мученій, и паспортъ греческій, если и былъ полезенъ, то разв для предохраненія жизни, на случай большой опасности, а для тяжбы, я полагаю, онъ сдлалъ намъ больше вреда, чмъ пользы. Турецкое начальство признавать его никогда не хотло; нсколько разъ хватали отца и сажали въ тюрьму; не пускали его изъ тюрьмы въ Загорье създить и съ нами видться. Греческіе консулы постоянно мнялись; падетъ министръ въ Аинахъ, сейчасъ детъ новый консулъ, и старому нердко онъ врагъ. Надо угождать новому. Сколько разъ англійскій консулъ освобождалъ отца изъ тюрьмы.
Со стороны Петраки-бея, кром мошенничества и алчности, была еще и личная злоба на отца моего — за одно слово, которое онъ дйствительно неосторожно, быть можетъ, и необдуманно сказалъ въ обществ.
Тогда только что начались разговоры о томъ, что болгарамъ слдуетъ отдлиться отъ вселенской патріархіи, имть свои славянскія школы и получить разршеніе не только въ сверной Болгаріи, но и во ракіи и въ Македоніи на своемъ церковно-славянскомъ язык пть и читать въ церквахъ.
Отецъ мой былъ человкъ умренный и справедливый и всегда говорилъ, что болгары въ подобныхъ требованіяхъ правы. «Отчего имъ не читать и не пть везд на своемъ родномъ язык? И Святой Духъ сошелъ на апостоловъ въ вид огненныхъ языковъ именно для того, чтобъ они проповдовали Евангеліе всмъ народамъ на нарчіяхъ имъ понятныхъ. Хорошо просятъ болгары!» — говорилъ мой отецъ.
Но отдленія отъ вселенской церкви онъ не допускалъ ни подъ какимъ видомъ. И когда этотъ самый Петраки-бей однажды въ дом австрійскаго консула выразился такъ:
— Этого мало, мы надемся, что султанъ дастъ намъ патріарха особаго; ибо мы, болгары, ему всегда были врны и бунтовщиками подобно вамъ, грекамъ неразумнымъ, не были и не будемъ!
Отецъ мой отвтилъ ему, хотя и шутя, но очень обидно:
— Да! сказалъ онъ. — И до меня дошли подобные слухи съ береговъ Босфора. Говорятъ люди свдущіе и высокопоставленные, будто бы садразамъ предложилъ вселенскому патріарху согласиться на учрежденіе особой болгарской патріархіи, но что его святйшество изволилъ отвтить такъ: «Ваша свтлость согласится, конечно, что цыгане въ Турціи исповдуютъ одну вру мусульманскую съ чистыми оттоманами, однакоже не видалъ еще никакой человкъ, чтобы шейхъ-уль-исламъ изъ цыганскаго шалаша былъ взятъ!..»
Смялись тогда много въ австрійскомъ консульств по поводу этой остроты моего отца; но къ алчности Петраки-бея съ того дня примшались еще и національная ненависть, и личная досада на весь нашъ родъ.
V.
Пока мой бдный отецъ хлопоталъ и мучился на Дуна, мы въ Загорахъ жили хорошо и спокойно.
Эпирскія псни родное село наше зовутъ «пустынное Франгадесъ»… Пусть такъ! Но я люблю его.
Церковь у насъ обширна и красива; высокая колокольни подобна крпкой башн; а нашъ платанъ совта такъ великъ, такъ широкъ и такъ прекрасенъ, что я въ жизнь мою другого подобнаго ему дерева не видалъ.
Домъ старушки нашей Евгенки Стиловой былъ и не великъ, и не малъ, а средній. Была въ немъ зала большая, съ колонками деревянными, а за колонками софа широкая вокругъ; было довольно маленькихъ комнатъ и направо, и налво, и наверху, и внизу; и погребъ былъ просторный, и виноградники у насъ, и мулы, и овцы были свои.
Старушка наша, мать моя, я, служанка молодая и старый работникъ, только насъ и было въ дом, и мы жили вс мирно и согласно. Кокона Евгенко была трудолюбива и весела; мать моя кротка и заботлива; служанка бдная послушна, и старикъ Константинъ, работникъ нашъ, вотъ былъ какой человкъ: онъ сражался волонтеромъ подъ Севастополемъ и возвратился въ Турцію съ крестомъ св. Георгія за храбрость.
Говорили люди и смялись надъ нимъ, будто бы онъ съ какимъ-то русскимъ писаремъ по окончаніи войны вдвоемъ составили аттестаты и будто бы онъ крестъ св. Георгія просто на базар купилъ…
Можетъ быть оно и правда; только для нашего дома Константинъ былъ очень хорошъ, и мы его вс любили.
Мать моя шила, пряла сама, мыла блье; вмст съ молодою служанкой кушанье намъ готовили. Бабушка Евгенко съ Константиномъ въ виноградникахъ сама работала, рыла и копала неутомимо, пшеницу для дома сяла… Цлый день въ трудахъ и всегда веселая. Не знала она ни жалобъ унылыхъ, ни лни. Мать моя имла наклонность впадать иногда въ глубокую грусть и ожидала тогда печальныхъ извстій и всего худого; начинала плакать, и одежду на груди собиралась себ разрывать, и на землю садилась, и восклицала: «Увы, мой бдный мужъ! Онъ умеръ… Съли его злыя собаки, враги его на Дуна… Нтъ встей отъ него! Нтъ встей отъ несчастнаго! Ахъ я черная, злополучная такая!.. О, проклятый, врно, былъ часъ, въ который я родилась на свтъ…»
А Евгенко не унывала и тотчасъ же спшила утшить и развлечь ее… «Не проклинай, море — Эленица моя, дня твоего рожденія! Это грхъ. Все пройдетъ и все будетъ хорошо, дочь ты моя… Не бойся, я теб, старуха, такъ говорю!» И сядетъ около нея на полу же, и начнетъ ей разсказывать: «Яковакина жена вотъ то-то сдлала, а Йоргакина другое сдлала. Кира-Мариго утромъ двочку родила здоровую, толстую, дай Богъ ей жить! А кира-Киріакица тетку свою обижаетъ, кричитъ на нее… «бре, ты такая, бре! ты сякая!» И развлечется мать моя немного, и слушаетъ, и скажетъ потомъ: «Много у тебя бодрости, вижу я и дивлюсь теб…» А старуха ей: «У тебя, дочь, сердце узкое, а у меня широкое сердце… Оно и лучше такъ… А что бы было, если бъ у обихъ у насъ съ тобой узкія сердца были?»