Чтение онлайн

Мать моя думала, напротивъ того, что отцу это такъ показалось отъ страха и что у Мыстикъ-аги было обыкновенное турецкое лицо.

Отецъ мой любилъ объ этомъ событіи разсказывать и, обращаясь ко мн, грозился мн рукой и говорилъ:

— Заклинаю я тебя, Одиссей, всмъ священнымъ, если и меня на свт не будетъ и если когда-нибудь Мыстикъ-ага напишетъ теб о чемъ-нибудь прося или въ домъ твой прідетъ, то вспомни объ отц твоемъ и всякую просьбу его исполни. Въ дом же твоемъ почетъ ему окажи большій, чмъ бы ты самому великому визирю оказалъ. Служи ты ему самъ, и если жена у тебя будетъ, то хотя бы дочь эллинскаго министра или перваго фанаріотскаго богача за себя взялъ, но я хочу, чтобъ эта жена твоя туфли ему подавала, и чубукъ, и огонь, и постель ему сама бы руками своими, слышишь ты, въ дом твоемъ постлала! Слышишь ты меня, мошенникъ ты Одиссей? Это я, отецъ твой, теб, Одиссей, говорю! Прощаясь съ Мыстикъ-агою, я такъ и сказалъ ему:

— «Эффенди и благодтель мой, паша мой, домъ мой — твой домъ отнын! И жена и дти мои, и дти дтей моихъ — твои покорные слуги!»

А онъ, бдный, отвтилъ мн:

— «Вс мы рабы Божіи, чорбаджи!»

Свъ на жеребца своего, приложилъ руку къ феск и ускакалъ! И долго глядлъ я, какъ разввались красныя кисти на зломъ жеребц его и за спиной его голубые рукава, и не могъ я вовсе съ мста отойти, пока не потерялъ его изъ вида. Какъ бы незримая сила приковала меня тамъ, гд я издали на него любовался.

Когда отецъ мой это разсказывалъ, хотя бы и въ двадцатый разъ, трудно было не плакать.

Мать моя всегда плакала и, обращая глаза къ небу, прикладывала руки къ груди своей и прерывала разсказъ восклицаніемъ: «Боже! Пусть онъ живетъ долго и счастливо, человкъ этотъ, пусть спасетъ онъ свою душу, и хотя турокъ онъ, но пусть угодитъ Теб, Боже нашъ, хотя такъ, какъ угодилъ самарянинъ добрый!»

Тотчасъ по заключеніи мира отецъ мой отправилъ насъ съ матерью на родину, въ Эпиръ, а самъ похалъ въ Аины и досталъ себ тамъ безъ труда эллинскій паспортъ и такимъ образомъ право на защиту греческаго посольства и греческихъ консуловъ во всей Турціи.

Къ этому его побуждалъ не только тотъ страхъ, который пришлось испытать ему отъ тогдашняго турецкаго беззаконія и самоуправной грубости, но и другое тяжелое дло, которое причинило и ему, и мн поздне много непріятностей и хлопотъ.

Не только по поводу доноса на отца, но еще и по поводу этой тяжбы мн пришлось сказать теб, мой другъ, что худые христіане нердко по природ своей зле и лукаве турокъ.

Отъ отца же моего покойнаго я слышалъ одну небольшую и очень хорошую молдаванскую сказку или басню, не знаю, какъ ее лучше назвать.

«Пошелъ одинъ человкъ, поселянинъ небогатый, дрова въ лсъ рубить и увидлъ, что большое дерево упало на землю и придавило большую змю. Змя была жива и стала просить человка, чтобъ онъ освободилъ ее. Человкъ подставилъ подъ дерево подпорки и освободилъ змю. Она тотчасъ же обвилась вокругъ него и сказала ему: «Я тебя съмъ!» «За что?» — спросилъ человкъ. «Вс вы люди очень злы и зле васъ звря нтъ на свт; за это я тебя съмъ». Тогда человкъ ей сказалъ: «Ты такъ говоришь, а другіе что скажутъ, пойдемъ судиться; до трехъ разъ кого встртимъ, того и спросимъ». Змя согласилась, и они пошли. Сначала увидали они, что люди пашутъ. И люди эти когда увидали человка и около шеи и тла его такую большую змю, вмсто того, чтобы помочь ему, испугались и убжали. Спросила змя у одной коровы, которая была въ плугъ впряжена: «Състь мн этого человка?» «шь! — сказала корова. — Люди вс злы, и зле ихъ зврей нту. Я моему хозяину много телятъ, молока и масла дала; а онъ меня, корову, теперь въ плугъ съ волами запрягъ». Пошли они дальше, увидали на сухомъ пол худую старую лошадь. Спросила у нея змя: «Скажи мн, лошадь, състь мн этого человка?» И лошадь сказала: «шь! люди вс злы, и зле ихъ нтъ зврей на свт. Я служила хозяину двадцать лтъ, а теперь стара стала; онъ меня и бросилъ на этомъ сухомъ пол, гд меня, можетъ быть, и волки съдятъ». Пошли они дальше. Встртили лисицу. Ей далъ знать человкъ знаками, что онъ ей трехъ куръ дастъ, если она въ его пользу разсудитъ. Лисица тогда сказала зм: «Чтобы разсудить, права ли ты, надо видть, какъ онъ тебя спасъ и трудно ли ему это было. Отведи меня туда, гд тебя придавило большое дерево». Когда они вс пришли въ лсъ и увидли, что дерево лежитъ еще на подпоркахъ, лисица сказала зм: «ползай опять для примра подъ дерево, чтобъ я могла видть, какъ ты лежала, и разсудить васъ». Змя подлзла, а лисица сказала человку: «Вынь подпорку!» И змю опять придавило деревомъ, и она издохла. Тогда человкъ повелъ лисицу къ своему селу и сказалъ ей: «Подожди здсь въ пол, я вынесу теб живыхъ куръ въ мшк». А самъ подумалъ: «У нея мхъ очень красивъ, годится жен на шубку. Пойду, вмсто куръ положу въ мшокъ злую и быструю собаку, и она поймаетъ мн лису». Пошелъ въ село и вынесъ собаку въ мшк. Лисица сидитъ далеко на камн, хвостомъ играетъ и не подходитъ. «Что это у тебя, другъ мой, мшокъ очень великъ?» «Изъ благодарности шесть куръ несу вмсто трехъ», — сказалъ человкъ и выпустилъ на нее собаку; но лисица была далеко и спаслась, громко воскликнувъ: «Хорошо сказали и змя, и корова, и лошадь, что вы люди злы и зле васъ нтъ звря на свт!»

Отецъ мой говорилъ объ этой басн такъ:

— Я давно ее зналъ и хотлъ забыть ее, посл того, какъ турокъ Мыстикъ-ага спасъ мн жизнь; но въ то же почти время одинъ грекъ нашъ и одинъ болгаринъ научили меня ее вчно помнить.

Отецъ мой торговалъ на Дуна разными товарами и длалъ всякіе обороты, но въ то время онъ особенно занимался рыбною торговлей, скупалъ икру у русскихъ липованъ и другихъ рыбаковъ и продавалъ ее очень выгодно.

Онъ имлъ дла и большіе счеты съ однимъ эпирскимъ же грекомъ, котораго звали Хахамопуло. Человкъ онъ былъ и жадный, и легкомысленный, и боязливый, и обманщикъ. Онъ былъ гораздо моложе моего отца, и отецъ мой былъ ему почти благодтелемъ. Отецъ этого Хахамопуло умеръ внезапно въ Валахіи, и мальчикъ остался безъ всякихъ средствъ къ жизни, безъ познаній и безъ ремесла. Однако онъ былъ хитеръ; пришелъ въ Галацъ, увидалъ, что тамъ продаютъ козырьки для фуражекь, и вздумалъ длать козырьки. Купилъ кожи, вырзалъ, слъ верхомъ на скамью и сталъ какою-то гладкою костью лощить козырьки эти. Козырьки не годились.

Потомъ онъ уврилъ одного богатаго валаха, что онъ отличный красильщикъ, учился въ Одессс и можетъ выкрасить ему карету заново гораздо дешевле, чмъ другіе мастера. А вся цль его была, чтобы хоть недлю еще хлбъ имть и мсто для ночлега. Купилъ сажи, самъ лакъ попробовалъ сварить, совсмъ не такъ, какъ было нужно; накрасилъ пальца на три густоты, не держится, все кусками падаетъ. Пришелъ хозяинъ кареты, взялъ палку и прогналъ его. Онъ сидлъ у воротъ гостиницы и плакалъ, когда отецъ мой увидалъ его и спросилъ у него, кто онъ такой и отчего онъ плачетъ.

— Мн и тогда, — разсказывалъ мой отецъ, — не очень понравился этотъ мальчикъ. Слишкомъ ужъ ломался и гримасничалъ. И туда кинется, и сюда перегнется… Эффендико мой! Эффендико! — кричитъ онъ мн и воетъ. — Ба! говорю я ему, — слдуетъ ли паликару какъ женщин плакать и выть. Пошлетъ Богъ теб хлба. Не кричи, дуракъ, у меня ужъ и голова отъ воя твоего какъ цлый казанъ раздулась. А все-таки жалко его было. Христіанинъ молодой и нашь эпирскій грекъ.

Рекомендовалъ его отецъ мой одному изъ нашихъ загорцевъ, который имніемъ большимъ у молдаванскаго боярина управлялъ. Прожилъ Хахамопуло у загорца пять лтъ; во время войны и русскимъ, и туркамъ, и австрійцамъ служилъ, деньги нажилъ, женился и перехалъ въ Тульчу. Отецъ, видвши, что у него хорошія деньги есть и полагая, что онъ его благодянія помнитъ, взялъ его въ долю къ себ, по рыбному промыслу, и они нсколько времени торговали вмст. Еще до войны случилось отцу занять тысячу золотыхъ турецкихъ лиръ у одного знаменитаго болгарина добруджанскаго, Петраки Стояновича. Этотъ Стояновичъ теперь уже не просто Петраки, а Петраки-бей и капуджи-баши султана; богатъ, какъ лидійскій Крезъ, а низокъ такъ, что Хахамопуло сравнительно съ нимъ честнымъ человкомъ кажется. — Разскажу я теб и про этого болгарскаго архонта, что онъ такое за сокровище драгоцнное и откуда.

Отецъ его, Стоянъ, болгарскій мужикъ изъ-подъ Костенджи, кажется. Я его видлъ. Простой землепашецъ болгарскій, въ бараньей шапк и толстыхъ шароварахъ изъ коричневой абы.

Старикъ безвредный, лтъ ему 80, усы сдые, самъ худой и смуглый, пашетъ самъ до сихъ поръ, деньги въ землю зарываетъ, турокъ боится, а болыше никого знать не хочетъ; всю недлю черный хлбъ съ лукомъ или перцемъ краснымъ стъ, а баранину жаритъ только по праздникамъ. У сыновей въ Тульч рдко бываетъ, а они къ нему, кажется, никогда не здятъ.

Сыновей у него двое, Петръ и Марко. Оба теперь богачи и беи. Петраки, какъ я сказалъ теб, капуджи-баши, а Марко — предсдатель нашего Тульчинскаго торговаго суда, тиджарета, и бичъ человчества въ нашемъ город.

Пришли они оба на Дунай въ сельскихъ путурахъ 8 и колпакахъ, еще молодые, но гд-то въ греческой школ обученные недурно, и открыли небольшую лавочку въ Тульч. Было это еще до Восточной войны.

Какъ они торговали? Такъ, какъ торгуетъ всякій христіанинъ бакалъ. Не безъ лжи и небольшого обмана.

Это бы ничего; вс мы такъ длаемъ. Но Петраки и Марко не удовольствовались такими обыкновенными доходами, но сперва пріобрли они отъ турокъ много денегъ доносами, такъ что ихъ трепеталъ весь городъ, а потомъ разбогатли чрезвычайно во время сосредоточенія турецкихъ войскъ около Дуная различными подрядами и оборотами, поставкою сна, ячменя, рису для войска, а доносы шли своимъ чередомъ.

По окончаніи войны у болгарскихъ селянъ въ Добрудж и подъ Силистріей скопилось множество расписокъ отъ начальниковъ различныхъ турецкихъ отрядовъ. Часто нуждаясь въ деньгахъ, начальство турецкое забирало въ долгъ у селянъ фуражъ для кавалеріи своей и всякую провизію для солдатъ. Какъ только узналъ Петраки Стояновичъ, что у соотечественниковъ его собралось такое множество долговыхъ расписокъ, онъ сталъ хлопотать, чтобъ общины сельскихъ болгаръ выбрали его для поздки въ Константинополь; достигъ этого; похалъ; но, явившись къ великому визирю, не денегъ потребовалъ, а повергъ къ стопамъ султана вс расписки его врныхъ райя… «ибо вс эти врные подданные поручили мн изъявить блистательной Порт живйшую радость, что общій врагъ московскій изгнанъ съ позоромъ изъ предловъ нашихъ!» Такъ сказалъ Петраки.