Чтение онлайн

Стукнули еще дв-три двери въ дом. Наконецъ все затихло. А я все еще сидлъ и говорилъ себ: «Маменька моя, маменька! Что-то онъ скажетъ мн завтра? Что заговоритъ онъ поутру?

Камень Сизифа низринулся въ одинъ мигъ съ недосягаемой вершины и въ паденіи своемъ онъ разрушилъ мгновенно все зданіе богатства, славы, наслажденія, которое я усплъ уже мысленно воздвигнуть въ эти два незабвенные дня моей жизни, и самъ я лежалъ теперь во прах и ужас подъ этими позорными обломками, подъ этими презрнными остатками моихъ малодушныхъ мечтаній и страстей. Я поздно уснулъ, забывъ раздться, и Богу въ эту ночь отъ чрезмрнаго унынія не въ силахъ былъ молиться.

«Скажи мн, наконецъ, Одиссей мой, что жъ сталось съ тяжелымъ камнемъ Сизифа, который низвергся такъ внезапно съ той вершины, гд ты думалъ утвердить твое дтское счастіе?» Такъ пишешь ты мн, мой добрый другъ, въ послднемъ твоемъ письм изъ Аинъ. Ты повторяешь: «Я жду!» и совтуешь мн забыть т опасенія, на которыя я указывалъ въ моихъ теб отвтахъ. «Не тревожься (говоришь ты), не стыдись писать мн о внутреннихъ буряхъ твоего дтскаго самолюбія и томительныхъ радостяхъ твоихъ весеннихъ дней, о давно протекшихъ годахъ мира и забвенія на милой твоей родин.»

«Все возрастающая день ото дня трагическая мощь того исполинскаго потока исторіи, въ кровавыя волны котораго мы вс (вс до одного) жители христіанскаго Востока влечемся неудержимо теперъ и съ энтузіазмомъ, и съ ужасомъ, — эта трагическая мощь великихъ событій дня не заставитъ меня, Одиссей мой, забыть нашу дружбу; и трубный призывъ, увнчанный лаврами Кліо, не заглушитъ вполн въ моемъ сердц ни милыхъ мн жалобъ твоего отроческаго унынія, ни любовныхъ псенъ забавной турчанки твоей, ни звуковъ твоего благочестиваго псалмопнія въ православныхъ церквахъ прекраснаго Эпира. Будь покоенъ! Пиши, пиши все такъ же искренно, какъ ты писалъ до сихъ поръ, и, если мн самому придетъ очередь стать въ ряды бойцовъ за свободу Греціи и всего христіанства, я прочту со вниманіемъ и съ улыбкой радости твои правдивыя строки даже при свт бивуачныхъ огней и наканун опаснаго боя.»

«И почему ты думаешь, Одиссей, что въ повсти твоей такъ мало связи съ событіями дня? Ты ошибаешься, и страхъ твоей скромности, могу тебя уврить, напрасенъ, мой другъ! Напротивъ того, для внимательнаго ума очень многое въ изображаемомъ тобою мирномъ прошломъ объясняетъ грозньй взрывъ настоящаго. Читая твои записки, я вижу всю Турцію, а не одинъ только Эпиръ, я вижу, до какого униженія и разстройства была доведена она на дл тми же самыми европейскими друзьями ея, которые такъ ее защищали въ рчахъ и дипломатическихъ актахъ своихъ; я вижу, какъ своевольно господствовали въ ней агенты иностранныхъ державъ, ревниво охранявшіе ее отъ самыхъ умренныхъ притязаній Россіи. Эти державы, на которыя и мы, мы, аиняне… увы! такъ долго и такъ напрасно надялись. Я вижу и понимаю многое изъ записокъ твоихъ, будь покоенъ. Я вспоминаю и т слова твои, которыя ты сказалъ мн всего четыре года тому назадъ, когда мы съ тобой сидли задумчиво на Халкедонскомъ берегу и восхищались сіяющими дивною красой мирными и богатыми берегами синяго Босфора и многоцвтными и зелеными.»

«Ты, Одиссей, сказалъ мн тогда: «Что значитъ вашъ тонкій и образованный аинскій умъ?..» Умъ вреденъ иногда. У событій свой умъ. И глупые люди иногда видятъ дло въ грубости своей врне слишкомъ тонкихъ людей. Не врь ты Англіи, даже и она ничего не можетъ. Не врь ни въ союзъ съ мусульманствомъ, ни въ возрожденіе Турціи. Самъ я туркамъ не только не врагъ, нтъ, я съ ними живу хорошо, имю отъ нихъ выгоды; я свыкся съ ними, и очень многія черты ихъ характера для меня привлекательны. Но врь мн, Турція скоро погибнетъ, вопреки и теб, и мн, и всмъ друзьямъ своимъ, вопреки всмъ собственнымъ усиліямъ! Я вижу каждый день, какъ эта устарвшая Турція таетъ мало-по-малу и разрушается, несмотря на раздоры христіанъ другъ съ другомъ, несмотря на миръ съ Россіей, несмотря на умренность и искренность этой самой Россіи, которая повидимому и забыла, что есть на свт страшный для всхъ восточный вопросъ».

«Да, Одиссей, я помню эти рчи твои и только теперь я понялъ, до какой степени ты былъ тогда правъ и какъ я ошибался… Прошу тебя, продолжай… И въ малой капл воды изображается сіяніе дневного свтила; и въ незначительныхъ, повидимому, событіяхъ, правдиво изображаемыхъ тобою, только глупецъ не суметъ прочесть залоговъ грядущаго, полнаго ужасовъ и славы, восторговъ и слезъ, самоотверженія и зврскихъ неистовствъ, огня и потоковъ крови, и неповинной ни въ чемъ, и преступной, — только легкомысленный глупецъ не прочтетъ залоговъ того грядущаго, которое стало теперь настоящимъ и о которомъ столькіе простые люди тогда пророчески намъ прорицали…»

«О, разсказывай, разсказывай мн дальше твою исторію, Одиссей…»

Вотъ я выписываю вс эти слова твои изъ письма твоего и повторяю мои собственныя рчи на Халкидонскомъ берегу въ этой тетради, для того чтобы ты еще разъ вспомнилъ о нихъ и чтобы ты никогда отъ нихъ не отрекся и, читая ихъ внимательно, «при бивуачномъ огн», какъ ты пишешь, — сказалъ бы себ твердо и разъ навсегда: «Одиссей и тогда еще, пятнадцать лтъ тому назадъ, въ своей дтской православной преданности Россіи и русскимъ былъ ближе къ истин, чмъ я съ моими воздушными замками, воздвигнутыми на досуг въ веселыхь Аинахъ, у подножія Акрополя нашего и при вид красотъ его невозвратноі славы!»

Да, мой добрый другъ, камень Сизифа, какъ мн казалось, упалъ и разбился въ дребезги и въ прахъ, въ тотъ горькій вечеръ, когда я, сидя на диван моей комнатки въ русскомъ консульств, прислушивался къ тяжелымъ шагамъ гостей, уходившихъ толпой по большой зал, и къ звукамъ музыки, которая провожала ихъ по двору до воротъ… Я слышалъ (ты помнишь) ея беззаботный и громкій смхъ… Я думалъ:

«Увы теб! увы, Одиссей несчастный!.. О, женолюбецъ презрнный, недостойный великаго и геройскаго имени, которое дали теб твои дорогіе родители… О! глупый, презрнный мальчишка, забывшій, что женою и грхъ впервые проникъ въ человчество, забывшій и мудрыя рчи древнихъ людей… Не утверждалъ ли кто-то изъ нихъ, что изъ многихъ женщинъ только одна добродтельна и подобна трудолюбной пчелк, смиренно жужжащей вокругъ семейнаго улья, а что изъ всхъ остальныхъ одна похожа на сварливую, лающую псицу, другая на заносчивую лошадь, третья на льстивую и свирпую кошку…

Промнять мощнаго благодтеля! промнять кого же? представителя православной Россіи на ничтожную и можетъ быть развращенную двчонку, на нчто такое, что мы зовемъ «Палеокорицо! Дьяволокорицо 91 .»

Все кончено!

А какъ хорошо бы было торгуя богатть подъ снью русской протекціи!.. Какъ прекрасно было бы и самому съ благоразумною постепенностью стать прежде помощникомъ отца и писцомъ великой державы, какъ Бостанджи-Оглу; потомъ, замнивъ усталаго отца, самому сдлаться драгоманомъ… и, наконецъ… вице-консуломъ (кто знаетъ). Да! подобно другимъ обыкновеннымъ грекамъ или славянамъ торговаго сословія въ Турціи, поднять русскій флагъ надъ большимъ и собственнымъ своимъ домомъ въ какомъ-нибудь пріятномъ приморскомъ городк… Какъ это все разумно и прекрасно!.. И какъ хороши эти милые золотые орлики на красной эмали св. Станислава! Съ какимъ вкусомъ золотыя ршеточки… Но… Нтъ… св. Анны я никогда ужъ не получу… Я и большою медалью золотой на столь пышной пурпуровой лент, которую даютъ русскіе у насъ на Восток почтеннымъ торговцамъ, людямъ, помогающимъ ихъ дятельности, я и этимъ знакомъ отличія былъ бы польшенъ вполн…

И вотъ… О, горе мн, горе мн…

Представилось фантазіи моей въ эту минуту одно обстоятельство изъ того времени, когда я еще жилъ въ Загорахъ, у матери, и учился у Несториди.

Однажды пріхалъ въ то время къ роднымъ своимъ изъ Константинополя одинъ богатый загорецъ. На груди его мирно сіяли рядомъ св. Станиславъ и Меджидіе. Я никогда не видалъ этого и съ глубокимъ чувствомъ и жаднымъ любопытствомъ спросилъ у Несториди:

— Господинъ учитель! Какъ же это такъ, что Россія и Турція столь часто враждуютъ, а онъ христіанинъ, и у него и русскій крестъ, и турецкій ниманъ есть?.. Разв это можно?

— Отчего же нельзя? Видишь — значитъ можно.

Я поинтересовался узнать, какъ же именно можно достичь такого страннаго сочетанія.

Несториди отвчалъ мн такъ:

— Можно даже къ этимъ ниманамъ и эллинскаго Спасителя на голубой лент привсить. Я научу тебя, какъ. Надо длать сперва съ турками какіе-нибудь выгодные обороты, поставки напримръ на войско, и пашамъ хорошія взятки давать. Вотъ — Меджидіе. Потомъ русскимъ доносить на турокъ, что они берутъ взятки и что съ ними жить невозможно. Это — Станиславъ. А изъ того, что заработаешь и отъ турокъ, и чрезъ русскую протекцію, пожертвовать на эллинское возстаніе или на большую школу для борьбы противъ панславизма. Вотъ — Спаситель…