Чтение онлайн

— Я удалюсь. У меня есть еще визиты…Удалюсь… Къ тому же нервы мои…

— Нервы? — спросилъ Благовъ разсянно и сказалъ потомъ: — Хорошо.

Онъ не сводилъ глазъ со школы, такъ же какъ я. Коэвино ушелъ. Ставри ушелъ. Мы остались одни съ консуломъ, оба безоружные. Я утшалъ себя мыслью, что Благовъ непремнно дождется кавасса и молодого араба, который, въ надежд на награду и должность, будетъ вроятно на нашей сторон.

Миновали и эту страшную теперь для меня школу. Я думалъ: «Все хорошо; слава Богу. Нтъ никого». Но вотъ еще мигъ, и самъ сеисъ мой стоялъ передъ нами въ красной праздничной одежд, высокій, плечистый, смлый; изъ-за кушака его былъ виденъ довольно длинный ножъ.

Я думалъ, что мы пройдемъ мимо и дождемся вооруженнаго Ставри, чтобъ исполнить наше намреніе. Г. Благовъ какъ будто бы и хотлъ сначала сдлать еще нсколько шаговъ. Онъ человка этого никогда не видалъ; я молчалъ и видлъ, какъ сеисъ глядлъ насмшливо, провожая глазами консула, потомъ взглянулъ и на меня и окинулъ меня блистающимъ взоромъ насмшки.

Въ эту самую минуту г. Благовъ вдругъ обернулся и спросилъ:

— Одиссей, не онъ ли это?

— Онъ, — отвчалъ я робя.

Консулъ обратился тогда къ сеису и спросилъ у него:

— Знаешь ли ты меня, кто я такой?

— Нтъ, не знаю! — отвчалъ сеисъ дерзко и спокойно. (Конечно это была ложь; консульство было на той же улиц, и фуражка круглая, русская извстна у насъ.)

— Не знаешь? — повторилъ Благовъ поблднвъ и, возвышая немного голосъ, указалъ на меня: — А его ты знаешь?

— Его знаю, — отвчалъ сеисъ, пренебрежительно подбоченясь и взявшись рукою за кушакъ, за которымъ былъ ножъ.

Прохожихъ на этой большой улиц было довольно, несмотря на холодъ. Были и турки. Насъ скоро окружило человкъ тридцать и христіанъ и турокъ.

— Зачмъ же ты билъ его, когда ты знаешь, что онъ сынъ моего драгомана? — спросилъ Благовъ, и голосъ его все крпчалъ и все возвышался; лицо теперь краснло все боле и боле.

Говоря онъ поднялъ трость. Сеисъ, отступивъ немного, взялся рукою за рукоятку ножа.

Тутъ увидалъ я, до чего бываютъ люди смлы…

Возвращаясь домой посл расправы и не доходя до консульства, Благовъ сказалъ мн:

— Бги скорй къ своему Несториди и еще отыщи одного прізжаго купца Хаджи-Хамамджи, Дели-Петро, и зови ихъ сегодня ко мн на вечеръ. И скажи Дели-Петро, чтобъ онъ приходилъ ко мн раньше. Я очень хочу его видть… Я буду ждать тебя къ обду.

Я пошелъ звать ихъ, а г. Благовъ вернулся въ свой конакъ.

Обдали мы при свчахъ и вс были веселы.

Еще мы не кончили прекраснаго желе съ гранатовыми зернами, которое зовутъ эльмазіе, когда на галлере раздалась цыганская музыка и въ столовую вошла Зельха, такая нарядная и красивая, какой я еще ее никогда не видалъ. Она тотчасъ же сняла съ себя шубку и бросила ее на диванъ. Въ этотъ день на ней было платье изъ тонкой шерстяной матеріи, все въ широкихъ полосахъ: одна полоса ярко-палевая, другая блая; палевая была одноцвтная, а на блой были ряды букетовъ печатныхъ мелкимъ узоромъ въ персидскомъ вкус. Курточка на ней была самая хорошая, новая, изъ малиноваго бархата, вся въ шить и блесткахъ, безъ рукавовъ; подъ курточкой надта была рубашка съ широкими рукавами изъ шелковой азіатской кисеи (хашлама), у которой одна полоса прозрачная, а другая — густая блая, почти какъ атласъ. Шея ея была украшена кораллами и ожерельемъ въ два ряда турецкихъ золотыхъ лиръ, наполеондоровъ и австрійскихъ червонцевъ; на груди висла огромная австрійская монета въ пять червонцевъ (завтный даръ московскаго отца). На черныхъ волосахъ ея, подстриженныхъ по-турецки на вискахъ, надта была немного на сторону новенькая феска.

Она тотчасъ же начала просить у Благова разныхъ вещей.

— Эффенди, — сказала она, — у меня отъ этихъ мдныхъ штучекъ, которыми я звоню, когда танцую, руки посл не хорошо пахнутъ. Купи мн перчатки. А когда ты мн сдлаешь серебряныя эти штучки, тогда мн перчатокъ не надо будетъ.

Благовъ согласился и тотчасъ же послалъ Маноли къ одному архонту, который держалъ магазинъ разныхъ мелкихъ европейскихъ товаровъ, и веллъ просить его непремнно прислать нсколько паръ самыхъ маленькихъ шелковыхъ перчатокъ (хорошихъ лайковыхъ въ Янин вовсе не бываетъ).

— Я знаю, — прибавилъ Благовъ, — что онъ уже ушелъ теперь съ базара домой, и что опять итти въ лавку очень холодно и далеко. Но я прошу его. И ты можешь начать съ того, что пригласишь его на сегодняшній вечеръ. А ужъ потомъ, понимаешь, о перчаткахъ…

Не прошло и получаса, кажется, какъ Маноли уже принесъ нсколько картоновъ женскихъ шелковыхъ перчатокъ. Он были разной мры и всякихъ цвтовъ.

Зельха кинулась на нихъ, и мрачные глаза ея засверкали искрами. Вс улыбались, глядя на ея радость. А Коэвино сказалъ Благову по-французски: «Она особенно заботится сегодня о своей красот, потому что будутъ и танцовщицы другихъ партій!» А Благовъ отвчалъ: «Да! Однако и года длаютъ свое; она стала постарше».

Зельха была въ недоумніи, какую пару выбрать — палевую, черную, свтло-лиловую, свтло-коричневую. Но Благовъ ей сказалъ: «выбери вс!» Она взяла паръ шесть разомъ, опять стала покойна и, подойдя къ консулу, серьезно коснулась края его одежды, благодарила его и спросила: «Теперь какія надть, паша мой, прикажешь?» Благовъ веллъ надть палевыя, «а такъ какъ ты (прибавилъ онъ) черезъ часъ замараешь ихъ совсмъ, то наднь посл черныя».

— Пекъ эи, эффенди! — отвчала Зельха, надла палевую пару и, увидавъ, что она сидитъ на ней красиво, въ обтяжку и вовсе ей не мшаетъ, такъ обрадовалась, что подошла вдругъ ко мн и, сказавъ: «Взгляни, барашекъ мой, какъ красиво, какъ хорошо!» положила об маленькія руки свои мн на лицо.

Никто, къ счастью, не обратилъ на это вниманія. Вс были заняты приготовленіями къ вечеру.

Въ кабинет и въ пріемной зажигали лампы. И хотя стало гораздо тепле, чмъ было утромъ, однако чугунныя печи пылали везд. Кольйо въ свжей, блой одежд и съ золотымъ орломъ на пурпуровой длинной греческой феск ходилъ по комнатамъ съ куреніями. Скоро пришли и другія танцовщицы, Ферземинъ и Эисме съ другою партіей цыганъ-музыкантовъ. Ферземинъ была высокая, еще молодая и довольно полная женщина, блокурая и красивая; а Эисме была не хороша и не молода, но считалась лучшею и самою опытною у насъ цингистрой (танцовщицей). Она была худа, желта и широколица, какъ ногайская татарка, и глаза ея сверкали какъ тотъ черный хрусталь, изъ котораго длаютъ на Восток хорошія четки. При ней былъ маленькій сынъ лтъ десяти, съ такими же глазами, какъ у матери, въ длинной, почти женской одежд и въ феск. Онъ также танцовалъ. Одты об цингистры были опрятно, но просто и бдно, въ ситцахъ, и наша Зельха казалась предъ ними царевной, радостно ожидающей прекраснаго принца-жениха.

Она и сама знала это. Подойдя къ другимъ танцовщицамъ, она съ улыбкой высокомрія оглядла ихъ и сказала имъ по-турецки:

— Я съ вами вмст плясать сегодня не буду.

— Кто тебя проситъ? Кто тебя желаетъ? — возразила Ферземинъ спокойно, пожимая плечами.

Но Эисме, взглянувъ на двочку свирпымъ и завистливымъ взглядомъ, вскрикнула:

— Э! ты, дрянь! будешь плясать, когда велитъ эффенди… Много словъ лишнихъ не надо, знаешь.., что съ тобой говорить.

— Ты… дрянь, — отвчала Зельха съ небрежнымъ, аристократическимъ презрніемъ.

— Молчи! — возразила Эисме съ еще большимъ гнвомъ. Но въ эту минуту мать Зельхи, которая уже сла было на полъ около музыкантовъ своей партіи и собиралась ударить въ бубенъ, вскочила и, бросившись къ дочери, рванула ее очень сильно за руку, восклицая:

— Говорила я теб, потерянная, не заводи ссоры; пошла, дура, прочь отъ нихъ; ты двушка — и теб стыдно.

Бостанджи-Оглу тоже вмшался и, обращаясь къ Зельх, убждалъ ее не шалить. А мать ей сказала тоже еще разъ: «ты двушка — теб стыдно». Другія танцовщицы тогда засмялись, восклицая: «двушка, двушка!» Но мужъ Эисме, страшный, худой и небритый цыганъ, похожій на того, который казнилъ несчастнаго Саида, закричалъ жен съ полу: «оставь!» Женщины замолчали, музыка заиграла, и вс они сли на полъ и хоромъ мирно вс запли пснь о нападеніи разбойниковъ на путника въ горахъ.